ИНТРА И АЙВАЗОВСКИЙ

Пе­ре­вел Гур­ген Ба­ренц

 

Ти­ран Чра­кян (Инт­ра) [1] - один из не­зас­лу­жен­но за­бы­тых вы­даю­щих­ся ар­мянс­ких пи­са­те­лей кон­ца XIX - на­ча­ла XX сто­ле­тия, чья жизнь и твор­чест­во по­ка ещё не удостои­лись це­лост­но­го и систе­ма­ти­зи­ро­ван­но­го изу­че­ния. Доста­точ­но ска­зать, что да­же са­мые из­вест­ные произ­ве­де­ния пи­са­те­ля: на­пи­сан­ное в фор­ме сти­хот­во­ре­ния в про­зе эс­се "Не­раш­хар" ("Внут­рен­ний мир") и поэ­ти­чес­кий сбор­ник "Нод­жастан" ("Ки­па­ри­со­вая ро­ща") - в ар­мянс­кой диас­по­ре из­да­ва­лись один-два ра­за, а на ро­ди­не пи­са­те­ля, до об­ре­те­ния Ар­ме­нией го­су­дарст­вен­ной не­за­ви­си­мости, изб­ран­ные произ­ве­де­ния Чра­кя­на (причём да­ле­ко не в пол­ном объёме) бы­ли из­да­ны лишь еди­нож­ды ("Изб­ран­ное", Ере­ван, 1981). Ис­кусст­вен­ные пре­пятст­вия, предъяв­лен­ные эпо­хой, на про­тя­же­нии де­ся­ти­ле­тий дер­жа­ли серд­ца лю­дей зак­ры­ты­ми пе­ред его жи­вот­во­ря­щим све­том. Меж­ду тем сам Инт­ра в своем эс­се приз­на­вал­ся, что он "…бо­лее все­го жаж­дет… бо­лее все­го стре­мит­ся быть пра­виль­но по­ня­тым и нуж­дает­ся в люб­ви".

Это осо­бен­но прис­корб­но, ес­ли учесть, что ли­те­ра­тур­ная дея­тель­ность Т.Чра­кя­на, ко­то­рый был од­ним из под­виж­ни­ков рас­прост­ра­не­ния ху­до­жест­вен­ных тен­ден­ций сов­ре­мен­ной ему и клас­си­чес­кой русс­кой ли­те­ра­ту­ры (Толстой, Достоевс­кий и др.) в за­пад­ноар­мянс­кой ли­те­ра­тур­но-куль­тур­ной дейст­ви­тель­ности, во вре­мя пер­вой ми­ро­вой вой­ны и ге­но­ци­да ар­мян 1915 г. в Ос­манс­кой им­пе­рии, а так­же в пос­ле­дую­щие страш­ные для ар­мян­ско­го на­ро­да го­ды не по­лу­чи­ла про­дол­же­ния. Тра­ги­чес­ки обор­ва­лась жизнь са­мо­быт­но­го пи­са­те­ля и мыс­ли­те­ля: в 1921 г. он по­гиб во вре­мя жесто­кой ту­рец­кой ссыл­ки по до­ро­ге из Го­нии в Тиг­ра­на­керт. Да­же в пос­лед­ние ча­сы и ми­ну­ты своей жиз­ни Ти­ран Чра­кян за­ве­щал свое­му на­ро­ду и все­му че­ло­ве­чест­ву Лю­бовь, Ве­ру и Единст­во.

Те­перь уже раз­ру­ше­ны идео­ло­ги­чес­кие рам­ки, и мы на­ко­нец по­лу­чи­ли воз­мож­ность не толь­ко расс­мат­ри­вать твор­чест­во Т.Чра­кя­на-Инт­ры в кон­тексте ар­мянс­кой ли­те­ра­тур­но-ху­до­жест­вен­ной мыс­ли, но и предста­вить его иноя­зыч­но­му чи­та­те­лю.

Спо­соб­ности и склон­ность к ли­те­ра­тур­ной дея­тель­ности и к жи­во­пи­си проя­ви­лись у Ти­ра­на Чра­кя­на поч­ти од­нов­ре­мен­но еще в школь­ные го­ды. Его пер­вые сти­хот­вор­ные и жи­во­пис­ные опы­ты бы­ли опуб­ли­ко­ва­ны в школь­ном “Вест­ни­ке”, из­да­вае­мом в зна­ме­ни­той констан­ти­но­польс­кой гим­на­зии Пер­пе­рян. По­на­ча­лу до­ми­ни­ро­ва­ла жи­во­пись. Не слу­чай­но, как об этом сви­де­тельст­вует пе­рио­ди­ка тех лет, пер­вые ак­ва­рель­ные ра­бо­ты та­лант­ли­во­го юно­ши прив­лек­ли вни­ма­ние са­мо­го ве­ли­ко­го Ай­ва­зовс­ко­го. "В пер­вые го­ды его сту­ден­чест­ва, - от­ме­чает из­вест­ный пи­са­тель, фи­ло­лог Тео­дик (Тео­дос Лабд­жинд­жян), - ког­да Ай­ва­зовс­кий, прие­хав в По­лис (в 1888 г. - П.Д.), по­се­тил Пат­риар­шест­во, Ти­ра­ник отнёс нес­коль­ко своих ак­ва­ре­лей и предста­вил за­ме­ча­тель­но­му ма­ри­нисту, ко­то­рый уди­вил­ся юно­му воз­расту ху­дож­ни­ка".

Го­ды спустя Тео­дик до­ба­вил но­вые под­роб­ности к этой исто­рии, из ко­то­рой мы уз­наём, в част­ности, что представ­лен­ные на суд Ай­ва­зовс­ко­го ак­ва­рель­ные ри­сун­ки изоб­ра­жа­ли мо­ре. Уточ­няет­ся так­же со­дер­жа­ние од­ной из кар­тин: “Зна­ме­ни­тый ху­дож­ник зат­руд­нял­ся да­же по­ве­рить, что эти са­мо­быт­ные изоб­ра­же­ния бан­ных по­ме­ще­ний, рас­по­ло­жен­ных на морс­ком бе­ре­гу в Мо­те, вы­пол­не­ны ру­кой это­го юно­ши”.

Об­раз Ай­ва­зовс­ко­го привлёк вни­ма­ние Ти­ра­на Чра­кя­на за­дол­го до его лич­ной встре­чи с ве­ли­ким ху­дож­ни­ком-ма­ри­нистом. В "Не­раш­ха­ре" он приз­наётся, что чте­ние и пе­ре­чи­ты­ва­ние очер­ков Ай­ва­зовс­ко­го о том, как он в от­ро­чес­кие и юно­шес­кие го­ды бро­дил по морс­ким по­бе­режьям Кры­ма, произ­ве­ло на не­го неизг­ла­ди­мое впе­чат­ле­ние и прон­зи­ло всю его сущ­ность тос­кой и лю­бовью к Чёрно­му мо­рю. В од­ном из своих пи­сем 1897 г. Т.Чра­кян пы­тает­ся по­де­лить­ся со своим близ­ким дру­гом Ми­каэ­лом (впос­ледст­вии из­вест­ный пи­са­тель М.Кюрд­жян. - П.Д.) те­ми чувст­ва­ми вос­хи­ще­ния и оча­ро­ван­ности, ко­то­рые он ис­пы­тал при встре­чах в По­ли­се со все­мир­но из­вест­ным ху­дож­ни­ком. "Как-то мы с Та­щя­ном (Ле­вон Та­щян, близ­кий друг и спод­виж­ник Чра­кя­на. - П.Д.) бе­се­до­ва­ли об Ай­ва­зовс­ком, - пи­шет он, - и я расс­ка­зал ему, как ху­дож­ник прос­ле­зил­ся, ког­да его встре­ти­ли бур­ны­ми ап­ло­дис­мен­та­ми, и как он вы­шел к на­ро­ду и при­ветст­во­вал его с не­пок­ры­той го­ло­вой при вхо­де в Пат­риар­шест­во. По это­му по­во­ду, пом­ню, я ска­зал: "Че­ло­век дол­жен быть настоль­ко ве­ли­ким, что­бы су­меть быть та­ким поч­ти­тель­ным…"

Нет­руд­но поэ­то­му предста­вить, ка­кое силь­ное пот­ря­се­ние дол­жен был пе­ре­жить Чра­кян при из­вестии о смер­ти Ай­ва­зовс­ко­го - ле­том 1900 г., не­за­дол­го до за­вер­ше­ния ра­бо­ты над "Не­раш­ха­ром", в состоя­нии ду­хов­но­го пе­ре­нап­ря­же­ния, из ко­то­ро­го и ро­ди­лось изящ­ное эс­се "Чёрное мо­ре, Ай­ва­зовс­кий, Бог". Факт смер­ти ху­дож­ни­ка сам по се­бе яв­лял­ся пред­на­чер­та­нием ог­ром­но­го по своей зна­чи­мости яв­ле­ния. “Ай­ва­зовс­кий умер. Это ка­жет­ся не­ве­роят­ным. В этом кроет­ся при­чи­на то­го, что Чра­кян, не при­бе­гая к ху­до­жест­вен­ным изыс­кам, сра­зу же ввер­гает чи­та­те­ля в во­до­во­рот му­чив­ших его в этот пе­риод ощу­ще­ний и раз­ду­мий, вы­те­кав­ших из об­нажённой реаль­ности. "Неу­же­ли смерть оз­на­чает кру­ше­ние мо­гу­че­го стар­ца? Неу­же­ли она не яв­ляет­ся од­ной из тех смер­тей, ко­то­рые вместо скор­би по­рож­дают вос­хи­ще­ние?" К это­му мни­мо­му, ка­жу­ще­му­ся про­ти­во­ре­чию (смерть и вос­хи­ще­ние) Т.Чра­кян об­ра­щал­ся так­же в своих пись­мах и эс­се "Не­раш­хар", расс­мат­ри­вая проб­ле­му в кон­тексте раз­лич­ных фи­ло­софс­ких кон­цеп­ций и взгля­дов. В этом смыс­ле смерть Ай­ва­зовс­ко­го не бы­ла для не­го обыч­ным кру­ше­нием, она бы­ла, ско­рее, на­ча­лом бесс­мер­тия, "бесп­ре­дель­ной жиз­ни"; она яв­ляет­ся естест­вен­ным возв­ра­ще­нием мо­гу­чей лич­ности, по­рождённой кос­мо­сом, состояв­шей "из дви­же­ния и све­та бесп­ре­дель­ности", в свою род­ную сти­хию - в ту же бесп­ре­дель­ность. Ай­ва­зовс­кий был той са­мой бесп­ре­дель­ной сущ­ностью, пе­ред взо­ром ко­то­рой ввер­ху бы­ли не­бо, го­ри­зон­ты, полёты вооб­ра­же­ния, а вни­зу, "в пусто­те, об­ру­ши­ва­ло ва­лы веч­ное мо­ре". Всё, что бы­ло свя­за­но с ху­дож­ни­ком, име­ло иные, от­лич­ные от зем­ных, необъят­ные из­ме­ре­ния, его при­сутст­вие, его жиз­не­дея­тель­ность бы­ли со­вер­шен­ным ак­том твор­чест­ва - рождённый из Све­та источ­ник Све­та, пос­коль­ку он, яв­ляясь тво­ре­нием при­ро­ды, "пе­ре­соз­да­вал при­ро­ду". А ос­но­вой, дви­жу­щей си­лой это­го бы­ла Лю­бовь, бла­го­да­ря ко­то­рой ему отк­ры­ва­лось всё - отк­ры­ва­лась ра­дость ощу­ще­ния, что он яв­ляет­ся "ве­ли­ка­ном" в своих воз­мож­ностях, "власти­те­лем собст­вен­ных ви­де­ний", и да­же бо­лее то­го: у не­го бы­ло не­сом­нен­ное ощу­ще­ние и соз­на­ние, что он мо­жет смот­реть на мир с улыб­кой "ху­дож­ни­ка, ос­воив­ше­го, вос­соз­дав­ше­го и сри­со­вав­ше­го эти ви­де­ния".

Со­постав­ле­ние с не­ко­то­ры­ми опи­са­ния­ми "Не­раш­ха­ра", в осо­бен­ности, с опи­са­ния­ми раз­ду­мий и пе­ре­жи­ва­ний ли­ри­чес­ко­го ге­роя пе­ред беск­рай­ней сти­хией Чёрно­го мо­ря, сви­де­тельст­вует о том, что целью ав­то­ра бы­ло не толь­ко стрем­ле­ние оце­нить ве­ли­чие Ай­ва­зовс­ко­го, дать об­щую ха­рак­те­ристи­ку ге­ния, но и же­ла­ние раск­рыть са­мо­го се­бя, осоз­нать свою сущ­ность как твор­чес­кой лич­ности. Это бы­ло про­дол­же­нием его уси­лий, предп­ри­ня­тых ещё в "Не­раш­ха­ре". Па­рал­ле­ли и ана­ло­гии с "Не­раш­ха­ром" рож­дают так­же ка­жу­щие­ся на пер­вый взгляд нео­быч­ны­ми ком­мен­та­рии Т.Чра­кя­на к по­лот­нам Ай­ва­зовс­ко­го, изоб­ра­жаю­щим ко­раб­лек­ру­ше­ния, раз­мыш­ле­ния пи­са­те­ля о жиз­ни и смер­ти. По мне­нию Инт­ры, "в его ко­раб­лек­ру­ше­ниях ощу­ща­лось ка­кое-то ужа­саю­щее бла­женст­во". Ху­дож­ник поз­во­лял ги­бель лю­дей, он ри­со­вал не толь­ко "прек­рас­ное пла­ванье" ко­раб­лей, но и "бро­сал ко­раб­ли в объя­тия гроз­ных штор­мов", пос­коль­ку "их прек­рас­ное пла­ванье или кру­ше­ние бы­ли рав­но вос­хи­ти­тель­ны". Но, тем не ме­нее, твор­чес­кий по­рыв ге­ния, его во­ля бы­ли доб­ры­ми и поэ­то­му "э­ти лю­ди бы­ли бесс­мерт­ны, бы­ли рож­де­ны в его вооб­ра­же­нии и засты­ли там - в своём мгно­ве­нии…" При чте­нии этих слов не­воль­но воз­ни­кает ас­со­циа­ция с ге­ниаль­ны­ми стро­ка­ми Ов. Ту­ма­ня­на, на­пи­сан­ны­ми за нес­коль­ко лет до статьи Чра­кя­на, в 1893 г.

 

"Ни с места!" - воск­лик­нул, - па­лит­ра в ру­ках, -

Ста­рик-ча­ро­дей, и взму­тив­ший­ся прах

По­ко­рен, зас­лы­шав­ши ге­ния зов;

И в бу­рю без­молв­но гро­ма­ды ва­лов

Вот стоят, как во сне,

На его по­лот­не.

("Пе­ред кар­ти­ной Ай­ва­зовс­ко­го", пер. В.Брю­со­ва)

 

По убеж­де­нию Т.Чра­кя­на, мо­гу­чий ху­дож­ник, ге­ниаль­ная твор­чес­кая лич­ность, дол­жен быть настоль­ко же доб­рым, нас­коль­ко добр и ми­лостив Бог, "и­бо соз­да­ния, за­му­ро­ван­ные в мгно­ве­нии жиз­ни, бесс­мерт­ны в Бо­ге". Тво­ре­ния та­ко­го ху­дож­ни­ка яв­ляют­ся "празд­нест­вом бесп­ре­дель­ности", оли­цет­во­ре­нием ко­то­рой яв­ляет­ся мо­ре. Од­на­ко для Ай­ва­зовс­ко­го мо­ре не яв­ляет­ся все­го лишь идеей, сим­во­лом, оно яв­ляет­ся сущ­ностью, еди­но­род­ной с ним сти­хией, тож­дест­вом. "Он был настоль­ко соп­ри­ро­ден мо­рю, что был рас­ко­ван, сво­бо­ден как мо­ре, сво­бо­ден в мо­ре и над мо­рем". От­сю­да уже толь­ко шаг до срав­не­ния мо­ря с его со­вестью, со сле­зой его ду­ши: "Чёрное мо­ре бы­ло од­ной его сле­зин­кой".

Эс­се Ти­ра­на Чра­кя­на за­вер­шает­ся очень силь­ны­ми и впе­чат­ляю­щи­ми маз­ка­ми кисти, дейст­ви­тель­но достой­ной "Де­вя­то­го ва­ла" Ай­ва­зовс­ко­го: меч­той-по­же­ла­нием, что­бы со смертью ху­дож­ни­ка его муд­рость вос­сое­ди­ни­лась с Мо­рем, ста­ла с ним еди­ным це­лым, что­бы он мог "по­ве­дать о нем Бо­гу", что­бы “из со­тво­рен­ной ими пу­чи­ны на ве­ко­веч­ные вре­ме­на воз­нес­ся к не­бу столб сте­наю­щих вод”.

Ай­ва­зовс­кий оли­цет­во­рял представ­ле­ние Т.Чра­кя­на-Инт­ры об идеа­ле ге­ниаль­но­го ху­дож­ни­ка, сле­до­ва­тель­но, бо­лее чем по­нят­но, по­че­му пи­са­тель так бо­лез­нен­но пе­ре­жи­вал по по­во­ду то­го, что его эс­се не бы­ло опуб­ли­ко­ва­но своев­ре­мен­но, и осо­бен­но тя­же­ло пе­ре­нес пе­чаль­ный и постыд­ный факт пла­гиа­та, бес­це­ре­мон­но­го ис­поль­зо­ва­ния его са­мых за­вет­ных раз­мыш­ле­ний и оза­ре­ний од­ним из без­дар­ных сов­ре­мен­ни­ков.

Пуб­ли­куе­мое здесь эс­се "Чёрное мо­ре, Ай­ва­зовс­кий, Бог" яв­ляет­ся од­ним из луч­ших, наи­бо­лее блестя­щих произ­ве­де­ний Т.Чра­кя­на, ко­то­рое на нес­коль­ких стра­ни­цах, в ёмкой, кон­цент­ри­ро­ван­ной фор­ме не толь­ко пе­ре­даёт оцен­ку пи­са­те­ля, лю­бовь и пре­дан­ность ве­ли­ко­му ху­дож­ни­ку и его твор­чест­ву, но и сви­де­тельст­вует о са­мо­быт­ном, не­пов­то­ри­мом, глу­бо­ко ин­ди­ви­дуаль­ном ху­до­жест­вен­ном сти­ле са­мо­го Ти­ра­на Чра­кя­на - Инт­ры.

 


 

[1]

Интра - литературный псевдоним Тирана Чракяна, представляющий собой анаграмму имени писателя и, по его же собственному признанию, напоминает "имя великого индийского бога-громовержца".

?>