ОБИТЕЛЬ

Па­мя­ти моей ма­мы 

Пе­ре­ве­ла Ири­на Мар­ка­рян 

 

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст…

Ма­ри­на Цве­тае­ва

 

Ти­пич­ное де­ре­во для до­лин, рас­по­ло­жен­ных вдоль за­ли­ва Сан-Фран­цис­ко, - дуб с его крас­но­ва­той ко­рой, ры­жей дре­ве­си­ной и баг­ро­вы­ми листья­ми. В этой сейс­ми­чес­ки ак­тив­ной мест­ности, пе­ре­мен­чи­вой и под­виж­ной, как сед­ло под наезд­ни­ком, в краю, где ка­мень в ро­ли строи­тель­но­го ма­те­риа­ла не в чести, че­ло­век по­тя­нул­ся к твер­дой, не ху­же кам­ня, дре­ве­си­не ду­ба. Густые дуб­ра­вы океанс­ко­го по­бе­режья да­ли рож­де­ние го­ро­ду с “ду­бо­вым” име­нем Ок­ленд[1], ко­то­рый днем и ночью ды­шит пер­воз­дан­ной све­жестью морс­ко­го вет­ра. Не­ви­ди­мая ру­ка, нап­рав­ляю­щая ход вре­ме­ни и жиз­ни, выд­ви­ну­ла го­род впе­ред, от­тес­нив ду­бо­вые ро­щи да­ле­ко в глубь су­ши. Но в па­мя­ти ок­ленд­цев еще ше­лестят густой лист­вой кро­ны ве­ко­вых ду­бов, и они на­зы­вают ули­цы име­нем лю­би­мо­го де­ре­ва: “Крас­ный дуб”, “Ду­бо­вая ал­лея”, “О­ди­но­кий дуб”. На Брод­вей-аве­ню, 67 фа­сад зда­ния, ко­то­рое за­ни­мает ас­со­циа­ция с наз­ва­нием “Крас­ный дуб”, ук­ра­шает боль­шая вы­вес­ка, изоб­ра­жаю­щая алое, как цве­ток ма­ка, ду­бо­вое де­рев­це на хол­ме, слов­но язы­чок пла­ме­ни. Воз­мож­но, в си­лу то­го же по­чи­та­ния ду­ба, а мо­жет, по ка­кой-то дру­гой при­чи­не име­нем “Оак” наз­ва­но так­же рас­по­ло­жен­ное не­по­да­ле­ку от воск­рес­ной шко­лы при мест­ной церк­ви че­ты­ре­хэ­таж­ное зда­ние, в ко­то­ром жи­вут эмиг­ран­ты из так на­зы­вае­мо­го “пост­со­ветс­ко­го прост­ранст­ва” - в ос­нов­ном ев­реи, русс­кие, ар­мя­не и уз­ког­ла­зые азиа­ты. Чем силь­нее ужесто­чает пра­ви­ла въез­да по­дустав­шая от пе­ре­се­лен­цев Аме­ри­ка, тем ин­тен­сив­нее де­лает­ся при­ток им­ми­гран­тов. Пе­рек­ры­вают су­шу - они прип­лы­вают мо­рем, пе­рек­ры­вают морс­кие пу­ти - при­бы­вают воз­душ­ны­ми, на­ла­гают зап­рет на воз­душ­ное сооб­ще­ние - приез­жают ины­ми не­ве­до­мы­ми до­ро­га­ми. От­важ­ные пе­ре­се­лен­цы, по­хо­же, поль­зуют­ся тон­не­ля­ми вре­ме­ни, что дейст­вуют в ра­йо­не Бер­мудс­ко­го треу­голь­ни­ка. А ед­ва сту­пив на эту зем­лю, на удив­ле­ние лов­ко об­жи­вают­ся на ней и на­пол­няют Аме­ри­ку своим нез­ри­мым су­щест­во­ва­нием.

В срав­не­нии с рас­по­ло­жен­ной по со­седст­ву прес­ви­те­рианс­кой цер­ковью - с ее бе­лы­ми сте­на­ми и крас­ной кров­лей, эмиг­рант­ский Оак выг­ля­дит ас­ке­том, и ник­то не ска­жет вам с уве­рен­ностью, ка­ко­го цве­та его сте­ны и кры­ша: в те­че­ние дня они, буд­то ха­ме­леон, ме­няют ок­рас­ку от се­ро­ва­то-бу­ро­го цве­та жух­лой тра­вы до туск­ло-жел­то­го с про­зе­ленью - на­до ду­мать, в за­ви­си­мости от ду­шев­но­го состоя­ния его оби­та­те­лей.

От­но­си­тель­но наи­ме­но­ва­ния зда­ния у со­ветс­ких эмиг­ран­тов есть своё объяс­не­ние: ли­бо здесь ког­да-то рос ги­гантс­кий дуб, ли­бо их дом наз­ва­ли так, же­лая пе­ре­се­лен­цам при­су­щей ду­бу стой­кости. Уб­ла­гот­во­рен­ные и приз­на­тель­ные, при­шель­цы в свою оче­редь пол­ны ува­же­ния и пре­дуп­ре­ди­тель­ности к тем, кто их прию­тил, поэ­то­му, ког­да в Оа­ке появ­ляет­ся че­ло­век, изъяс­няю­щий­ся по-анг­лийс­ки, они го­во­рят: “Уз­най­те-ка, че­го хо­чет этот ино­зе­мец, ока­жи­те ему со­дейст­вие - и вып­ро­во­ди­те”. А по­жи­лая ар­мян­ка со снеж­но-бе­лы­ми во­ло­са­ми и пе­чаль­ным взгля­дом упор­но отк­ли­кает­ся на все те­ле­фон­ные звон­ки од­ной и той же фра­зой: “Я поч­ти не знаю анг­лийс­ко­го, го­во­ри­те со мной по-ар­мянс­ки или, на ху­дой ко­нец, по-русс­ки”. “О кей, мэм, айм со­ри”, - от­ве­чают ей неиз­мен­но веж­ли­вые и сдер­жан­ные анг­ло­сак­сы и ве­шают труб­ку.

Оак - это приста­ни­ще ста­рости, жесто­ко­го пое­дин­ка неу­мо­ли­мо истон­чаю­щей­ся жиз­ни - с неиз­беж­ностью. Каж­дый из его оби­та­те­лей, спа­саясь от бе­зыс­ход­ных мыс­лей, стре­мит­ся най­ти что-то, что по­мо­жет ему про­ти­востоять стра­ху не­бы­тия. Од­на­ко да­же проб­лес­ка уте­ше­ния нет и не мо­жет быть. Ко­неч­но, бы­ло бы прек­рас­но, ес­ли бы че­ло­век про­жи­вал от­ве­ден­ный ему жиз­нен­ный срок в луч­шем из своих воз­растов, а ког­да дости­гал на­зна­чен­но­го свы­ше ко­неч­но­го пунк­та, вне­зап­но на­ле­тев­ший лег­кий ве­те­рок подх­ва­ты­вал его и на своих крыльях - проз­рач­но-си­них и пах­ну­щих ла­да­ном - ув­ле­кал всё даль­ше, даль­ше и пе­ре­но­сил в дру­гое вре­мя, да­ле­кое от тще­ты и сует­ности, каж­до­го - на свою звез­ду. Ведь звёзд в кос­мо­се го­раз­до боль­ше, чем лю­дей. Хо­тя и тут воз­мож­ны пе­ча­ли и ра­зо­ча­ро­ва­ния: как знать, кто ждет те­бя на твоей звез­де и ко­го ты там встре­тишь, най­дешь ли своих ушед­ших, при­дут ли к те­бе те, ко­го ты лю­бил и лю­бишь, или те­бе суж­де­но стать плен­ни­ком веч­но­го оди­но­чест­ва? Но по­сколь­ку на де­ле всё проис­хо­дит сов­сем не так, лю­ди толь­ко зря из­во­дят се­бя, не же­лая ми­рить­ся с тем, что су­хое дре­во их же­ла­ний боль­ше не за­зе­ле­неет.

В ушах оак­цев ни на мгно­ве­ние не смол­кает вкрад­чи­вый ше­пот неотв­ра­ти­мо­го, но по­че­му-то ча­ще приз­рак смер­ти по­се­щает их ночью и му­чает кош­ма­ра­ми. На­вер­ное, по этой при­чи­не од­но вре­мя Оак днем спал, а по но­чам бодрст­во­вал. Па­то­ло­ги­чес­ки при­вя­зан­ные к жиз­ни (ведь в слу­чае смер­ти они боль­ше ни­ког­да не уви­дят свой Ай­ре­ник), эти изг­нан­ни­ки ноч­ной по­рой вы­скаль­зы­ва­ли из зда­ния, слов­но при­ви­де­ния, и бро­ди­ли по го­ро­ду с ка­кой-то ли­хо­ра­доч­ной об­ре­чен­ностью, сно­ва­ли ту­да и сю­да, впра­во-вле­во и во всех иных нап­рав­ле­ниях. И ка­за­лось бы, ни­че­го в этом осо­бен­но­го не бы­ло, од­на­ко, как по­ка­зы­вает жизнь, из ни­че­го сплошь и ря­дом рож­дает­ся что-то, а из это­го че­го-то - что-то ещё… Ко­ро­че го­во­ря, та­кое по­лу­ноч­ное вре­мяп­реп­ро­вож­де­ние да­ло по­вод к не­до­вольст­ву, от­го­лос­ки ко­то­ро­го дош­ли до ушей мест­ной власти в ли­це Де­бо­ры - осо­бы вы­со­кой и круп­ной, с ко­жей, неж­ной как пер­сик сор­та “шаф­ран”, с ог­ром­ны­ми мин­да­ле­вид­ны­ми чер­ны­ми гла­за­ми, длин­ню­щи­ми чер­ны­ми рес­ни­ца­ми и чер­ны­ми как смоль густы­ми во­ло­са­ми, а ещё с боль­шим жи­во­том, мощ­ны­ми бед­ра­ми и необъят­ной фи­лей­ной частью. “Ну и ну, та­кая кра­си­вая го­ло­ва на та­ком урод­ли­вом те­ле! Раз­ве так бы­вает?” - ди­ви­лись оак­цы. Как бы то ни бы­ло, Де­бо­ра - кра­са­ви­ца и уро­ди­на в од­ном ли­це - на­ло­жи­ла зап­рет на про­гул­ки сре­ди но­чи: “Прек­ра­ти­те. За­будь­те на­ко­нец эту не­сим­па­тич­ную при­выч­ку, ко­то­рую при­вез­ли с со­бой из ва­шей преж­ней стра­ны. Ста­рые лю­ди, ку­да вы бе­жи­те сло­мя го­ло­ву? Cгорб­лен­ные, скрю­чен­ные, да еще с пал­кой в ру­ке, буд­то с ко­сой! Ска­жи­те-ка, вам это ни­че­го не на­по­ми­нает? Шастае­те всю­ду, сло­няе­тесь, ни­че­го вок­руг не за­ме­чая, а что лю­ди по­ду­мают, это вас сов­сем не вол­нует? Уже не го­во­ря о том, что вы их до смер­ти на­пу­гать мо­же­те. И с ка­кой ста­ти, ска­жи­те на ми­лость? Та­ков ваш от­вет это­му гостеп­риим­но­му на­ро­ду?..”

Ад­ми­нист­ра­тор Де­бо­ра не же­ла­ла по­ни­мать, что ни­че­го таинст­вен­но­го в этих про­гул­ках нет и для оак­цев это просто воп­рос жиз­ни. Эти лю­ди си­лой собст­вен­ной ве­ры об­ма­ны­вают смерть. Что они мо­гут по­де­лать с тем, что жизнь ста­реет, а вре­мя, стри­гу­щее срок их жиз­ни, не ста­но­вит­ся стар­ше ни на день, ни на час и с расс­ве­та до за­ка­та, а в осо­бен­ности по но­чам, до ми­ну­ты возв­ра­щает се­бе всё то, что по­да­ри­ло вче­ра. Лю­бо­пыт­но, од­на­ко, что есть оак­цы, трое или чет­ве­ро, ко­то­рые наш­ли спо­соб обой­ти вре­мя: они го­да­ми не вы­со­вы­вают но­са из свое­го синг­ла[2] и да­же внут­ри не­го ста­рают­ся не дви­гать­ся. А вре­ме­ни не­до­суг дол­го приг­ля­ды­вать­ся да прис­лу­ши­вать­ся: не об­на­ру­жив ви­ди­мых приз­на­ков жиз­ни, оно пе­реста­ло ту­да на­ве­ды­вать­ся. Од­ним сло­вом, они ока­за­лись во внев­ре­мен­ном прост­ранст­ве. Од­на­ко ког­да в на­ча­ле этой осе­ни в го­ро­де вспых­ну­ла эпи­де­мия жесто­чай­ше­го грип­па с кра­си­вым име­нем “А­ма­зон­ка” и воз­ник­ла необ­хо­ди­мость мас­со­вой при­вив­ки на­се­ле­ния, пер­вые три-че­ты­ре места в оче­ре­ди, об­ра­зо­вав­шей­ся к при­хо­ду мед­сест­ры с вак­ци­ной, за­ня­ли имен­но они - неестест­вен­но блед­ные, с бе­лы­ми, буд­то му­кой при­по­ро­шен­ны­ми бро­вя­ми и рес­ни­ца­ми, с пе­чаль­но просту­паю­щи­ми зе­ле­но­ва­ты­ми ве­на­ми на вы­сох­ших ру­ках. У ад­ми­нист­ра­то­ра Оа­ка - уже зна­ко­мой нам Де­бо­ры - при ви­де их гла­за на лоб по­лез­ли, так что длин­ные чер­ные рес­ни­цы дол­го не мог­ли вер­нуть­ся на преж­нее место: “Ну и ну! Я и по­ня­тия не име­ла об их су­щест­во­ва­нии. А из­вест­но ли им, что их дав­но сня­ли с уче­та?” Де­ло в том, что у на­ше­го мно­гоо­пыт­но­го ад­ми­нист­ра­то­ра есть бе­лая, как але­бастр, за­пис­ная книж­ка, в ко­то­рую са­мым тща­тель­ным об­ра­зом за­но­сит­ся день приез­да каж­до­го жиль­ца, воз­раст, но­мер апар­та­мен­тов и вре­мя от­бы­тия.

До Де­бо­ры рас­по­ря­ди­те­лем в Оа­ке был жиз­не­ра­дост­ный ар­мя­нин, ко­то­рый лю­бил ор­га­ни­зо­вы­вать шум­ные, ве­се­лые ме­роп­рия­тия, чем поста­вил под сом­не­ние свою ре­пу­та­цию в гла­зах вы­со­ко­го на­чальст­ва: “Чуть ли не рай для этих уст­раи­вает… И что он хо­чет этим ска­зать?..” И ве­се­ло­го ар­мя­ни­на в од­но­часье сме­ни­ла Де­бо­ра - да­ма уме­рен­ных взгля­дов, ко­то­рая пред­по­чи­тает жизнь без экс­цес­сов и де­лает иск­лю­че­ние лишь для дней рож­де­ния оби­та­те­лей, да и те от­ме­чает весь­ма своеоб­раз­но - два с по­ло­ви­ной ра­за в го­ду. В пер­вое по­лу­го­дие насту­пив­ше­го го­да в фо­йе Оа­ка вы­ве­ши­вает­ся транс­па­рант, на ко­то­ром заг­лав­ны­ми бук­ва­ми вы­ве­де­но: “ПОЗД­РАВ­ЛЯЮ ВСЕХ РО­ДИВ­ШИХ­СЯ В ЯН­ВА­РЕ, ФЕВ­РА­ЛЕ, МАР­ТЕ, АП­РЕ­ЛЕ И МАЕ”. Во вто­рой по­ло­ви­не го­да та­ким же транс­па­ран­том она позд­рав­ляет “ВСЕХ РО­ДИВ­ШИХ­СЯ В ИЮ­НЕ, ИЮ­ЛЕ, АВ­ГУСТЕ, СЕН­ТЯБ­РЕ И ОК­ТЯБ­РЕ”. Тех, кто поя­вил­ся на свет в нояб­ре и де­каб­ре, по не­по­нят­ной при­чи­не позд­рав­ляют в од­но вре­мя с рож­дест­вен­ски­ми празд­ни­ка­ми.

Мед­сест­ра доб­ро­со­вест­но произ­во­ди­ла вак­ци­на­цию дол­го­жи­те­лей, выст­роив­ших­ся пе­ред ней не­под­виж­ной длин­ной ве­ре­ни­цей, а Де­бо­ра всё ни­как не мог­ла глаз отор­вать от тех чет­ве­рых и бор­мо­та­ла се­бе под нос: “По­ди те­перь раз­бе­рись, кто они: реаль­ные лю­ди или приз­ра­ки?”

Пусть у вас не воз­ник­нет ил­лю­зии, буд­то эти лю­ди бесс­мерт­ны. Бо­же упа­си! Ра­зок-дру­гой вре­мя мож­но обой­ти, но ведь не веч­но. По­хо­жие на костяш­ки уста­рев­ших счётов, они в этой оби­те­ли под­за­дер­жав­шей­ся жиз­ни тол­кают в го­ру свои пос­лед­ние дни и ча­сы и мол­чат, как Си­зи­фов ка­мень. О чем го­во­рить, ког­да за­бы­ты за­вет­ные об­ра­зы то­го ми­ра, ко­то­рый дал им жизнь! Зо­ло­тые мосты их на­дежд вет­шают об­ре­чен­но по ту сто­ро­ну от пусты­ни, ко­то­рую го­то­вит им бу­ду­щее. Вре­мя со своей ма­ши­ной “ско­рой по­мо­щи” вот-вот прие­дет за кем-ни­будь из них, и он ока­жет­ся там.

 

 

***

Ти­хий пол­день под не­жар­ким осен­ним солн­цем. Мед­лен­но от­во­ряет­ся дверь Оа­ка, застек­лен­ная, в ме­тал­ли­чес­кой чер­ной оп­ра­ве. В глу­би­не фо­йе, в угол­ке, си­дит у ок­на жен­щи­на. Фаи­на со­би­рает из пест­рых ку­соч­ков кар­тин­ку-пазл и краем гла­за по­гля­ды­вает на оби­та­те­лей Оа­ка, вы­хо­дя­щих на про­гул­ку.

Пер­вы­ми на ули­цу ру­ка об ру­ку вы­хо­дят ак­ку­рат­но оде­тые и при­че­сан­ные Ро­мео и Джульет­та. Так оак­цы ок­рести­ли свою са­мую мо­ло­дую суп­ру­жес­кую па­ру: муж­чи­не еще нет се­ми­де­ся­ти, он кру­то­лоб, с без­воль­ным сло­новьим взгля­дом, а у его же­ны су­хо­ва­тые при­под­ня­тые пле­чи, че­рес­чур ко­рот­кая шея и од­на по­ло­ви­на ли­ца чуть за­мет­но ши­ре дру­гой. Всю свою жизнь - и на Ро­ди­не, и здесь - они про­жи­ли, дер­жа друг дру­га за ру­ку, и есть толь­ко од­на вещь на све­те, ко­то­рой они боят­ся: как бы судь­ба од­наж­ды не раз­ня­ла их лю­бя­щие ру­ки.

У вы­хо­да с ко­рич­не­вой су­моч­кой в ру­ках стоит ед­ва раз­ме­няв­шая вось­мой де­ся­ток жен­щи­на чуть вы­ше сред­не­го роста, с уд­ли­нен­ным бе­лым ли­цом без еди­ной мор­щин­ки. Русс­кая ев­рей­ка, бы­ла воен­ным вра­чом. Сколь­ко муж­чин прош­ло че­рез ее ру­ки, и хо­тя есть по­го­вор­ка: “Не наш­ла, ко­го по­лю­бить, - по­лю­би, ко­го наш­ла”, она ей не пос­ле­до­ва­ла, но и ждать не уста­ла: ког­да опус­кает­ся ве­чер, она на­ря­жает­ся, за­жи­гает све­чи и ждет свою за­поз­да­лую лю­бовь - муж­чи­ну, не­мо­ло­до­го и оди­но­ко­го, как она са­ма. Ког­да он при­дет, она заж­му­рит­ся от счастья и по­ло­жит го­ло­ву ему на пле­чо.

Се­год­ня - а мо­жет, и всег­да - у нее за­дум­чи­вое ли­цо, она не мо­жет ре­шить, ид­ти ей на про­гул­ку или остать­ся с Фаи­ной и вместе со­би­рать пазл. Од­на­ко настоя­щая при­чи­на ее оза­бо­чен­ности в дру­гом: она ско­пи­ла де­сять ты­сяч дол­ла­ров на по­хо­ро­ны (ров­но столь­ко стоят в здеш­них краях пог­ре­баль­ные ус­лу­ги), но ни­как не ре­шит, ко­му ­по­ру­чить свои пос­мерт­ные де­ла. Как знать, вдруг тот, ко­му она их до­ве­рит, ока­жет­ся че­ло­ве­ком не­по­ря­доч­ным и она оста­нет­ся без мо­ги­лы… По­то­му что “ни­чей­ных” по­кой­ни­ков здесь кре­ми­руют, а прах пря­чут в ни­шу в клад­би­щенс­кой сте­не. “У те­бя есть де­сять ты­сяч дол­ла­ров? Так поез­жай в Ев­ро­пу или в Япо­нию, а то на Ка­на­ры или на Га­вайс­кие ост­ро­ва, - вра­зум­ля­ли ее со­се­ди. - Жи­ви и нас­лаж­дай­ся! Бы­ло бы из-за че­го вол­но­вать­ся! Ка­кая раз­ни­ца, бу­дет у те­бя мо­ги­ла пос­ле смер­ти или нет?” - “Ну и ну, что за ужас­ные ве­щи вы го­во­ри­те! - воз­му­ти­лась она. - Мо­ги­ла - это про­дол­же­ние жиз­ни че­ло­ве­ка пос­ле его кон­чи­ны, от­ту­да по­кой­ный смот­рит на не­бо и го­во­рит со звез­да­ми, и дру­гих со­бе­сед­ни­ков у не­го нет”.

Пол­ная про­ти­во­по­лож­ность ев­рей­ки - Иван­на, ко­то­рая, поя­вив­шись в фо­йе, при­ветст­вует оак­цев ве­ли­чест­вен­ным кив­ком. Она внуч­ка ле­ген­дар­но­го Вран­ге­ля, чей об­раз уже те­ряет­ся во мра­ке прош­ло­го, - то­го са­мо­го ба­ро­на Вран­ге­ля, ко­то­рый хо­тел от­нять Рос­сию у боль­ше­ви­ков. Его внуч­ке то­же за во­семь­де­сят, но те­ло у нее всё еще строй­ное и лад­ное, а ог­ром­ные гла­за неж­ны и взгляд по-мо­ло­до­му свеж. Царст­вен­ная, как Не­фер­ти­ти, с рез­ной тросточ­кой в ру­ке, она каж­дый день в од­но и то же вре­мя про­гу­ли­вает­ся по Кол­ледж-аве­ню со своей со­бач­кой, мох­на­той и лег­кой как пе­рыш­ко. Вла­деет анг­лийс­ким, ис­панс­ким, фран­цуз­ским, не­мец­ким, итальянс­ким, но на род­ном язы­ке свое­го де­да знает од­но-единст­вен­ное сло­во - “дос­ви­да­ни”. Од­на­ко ког­да при ней раз­го­ва­ри­вают по-русс­ки, что-то всё-та­ки по­ни­мает: на­вер­но, в ней го­во­рит де­довс­кий дух. Ес­ли бы ка­ким-то чу­дом ба­рон Вран­гель мог уви­деть Иван­ну, он по­нял бы, что са­мое ве­ли­кое из все­го, что он сде­лал в зем­ной жиз­ни, это его внуч­ка.

Са­мый груст­ный и са­мый оди­но­кий оби­та­тель Оа­ка - оде­тый в диа­го­на­ле­вую ру­баш­ку и се­рый по­лу­пид­жак ко­ро­тыш­ка ки­таец с кро­хот­ны­ми вы­пи­раю­щи­ми ску­ла­ми на ма­лень­ком ли­це и ху­дой, как сте­бе­лек, шеей. Ка­жет­ся, что он явил­ся в Ок­ленд из ка­ко­го-то не­за­па­мят­но­го вре­ме­ни. Каж­дый бо­жий день, всег­да в один и тот же час мол­ча­ли­вой сколь­зя­щей тенью он про­хо­дит че­рез жал­кую жизнь Оа­ка. “Приз­рак ис­чез”, - го­во­рят здеш­ние, ког­да он ухо­дит. “Приз­рак явил­ся”, - го­во­рят, ког­да при­хо­дит.

Тем, кто зна­ком с ним поб­ли­же, из­вест­но в об­щих чер­тах, что не­ког­да приз­рак вла­дел ма­га­зин­чи­ком ки­тайс­ких тка­ней и су­ве­ни­ров в од­ном из му­суль­манс­ких го­су­дарств При­чер­но­морья, на по­бе­режье Мра­мор­но­го мо­ря. Ис­ла­мисты, одер­жи­мые идеей упря­тать под чад­ру всю прек­рас­ную по­ло­ви­ну че­ло­ве­чест­ва и вве­рить жизнь на Зем­ле произ­во­лу уле­мов, има­мов и мулл, пред­ло­жи­ли ки­тай­цу по­ме­нять ве­ру и выб­рать для се­бя под­хо­дя­щее му­суль­манс­кое имя.

- Не­воз­мож­но, - ска­зал он.

- Это по­че­му же? - взъя­ри­лись фа­на­ти­ки.

- На све­те нет ки­тай­ца, ко­то­рый стал ма­го­ме­та­ни­ном, не го­во­ря уже о том, что­бы сме­нить имя. По­че­му я дол­жен сде­лать это?

- Не­воз­мож­но, го­во­ришь? Ну, завт­ра уз­наешь, во что те­бе обой­дет­ся это сло­во…

Уже этой ночью ки­таец смот­рел из ок­на свое­го до­ма на то, как по­лы­хает кост­ром его ма­га­зин.

- Сле­дую­щим бу­дет твой дом, - ска­за­ли ему по те­ле­фо­ну.

В тот же день ки­таец вместе с семьей сел на ко­рабль и отп­лыл в Аме­ри­ку. По­хо­же, судь­ба толь­ко и ищет го­ло­ву, на ко­то­рую сва­лить по­боль­ше бед. Хорошо бы бе­зот­вет­ную го­ло­ву. Ки­таец по­до­шел ей как нель­зя луч­ше: вбли­зи Ба­гамс­ких ост­ро­вов его ко­рабль по­пал в бу­рю и за­то­нул. Кто, как и по­че­му спас его, он не пом­нит. В ми­ре каж­дые семь се­кунд кто-то те­ряет рас­су­док и ста­но­вит­ся ду­шев­но­боль­ным. Од­на из этих злос­част­ных се­ми се­кунд настиг­ла уз­ког­ла­зо­го изг­нан­ни­ка. Так он и жи­вет те­перь - неп­ри­част­ный ко все­му, не ве­дая ни о чем. В его боль­ном вооб­ра­же­нии бесп­ре­рыв­но бу­шуют штор­мы и то­нут ко­раб­ли, уно­ся в чер­ную морс­кую безд­ну то прош­лое, в ко­то­ром у не­го бы­ли же­на и де­ти. На Ба­га­мах его жизнь кон­чи­лась, но он про­дол­жает су­щест­во­вать как при­ви­де­ние. Оби­та­те­ли Оа­ка мог­ли бы ду­мать, что он ут­ра­тил спо­соб­ность го­во­рить, од­на­ко ког­да он за­пи­рает­ся в своей ком­на­те, по­то­лоч­ные пе­рек­ры­тия дро­жат от его сте­на­ний, про­тестую­щих кри­ков и гро­хо­та, как при шум­ной ссо­ре или по­та­сов­ке. Од­наж­ды - это бы­ло дав­но - яс­ность мыс­ли не­на­дол­го вер­ну­лась к не­му. Крот­кий, с гла­за­ми, пол­ны­ми го­ря, он по­до­шел к Де­бо­ре, про­тя­нул ей ма­лень­кую за­пис­ку и ска­зал: “Отош­ли­те ему”.

Ко­му?! В Ок­лен­де мно­го ки­тай­цев, вла­дею­щих анг­лийс­ким. Ад­ми­нист­ра­тор отыс­ка­ла од­но­го и поп­ро­си­ла пе­ре­вести ко­ро­тень­кое пос­ла­ние, ад­ре­со­ван­ное… про­ро­ку Мо­хам­ме­ду. “Мо­хам­мед-сан, - на­пи­сал он, - Бог явил те­бя на свет при­па­доч­ным, ме­ня сде­ла­ли при­па­доч­ным при­вер­жен­цы твоей ве­ры. Мо­хам­мед-сан, что за злос­частье ты нав­лек на мою и свою го­ло­ву! Как ты оп­рав­даешь­ся пе­ред Гос­по­дом своим за это?”

- О, а вот и ко­роль Лир! - ра­дост­но зад­ви­га­лась на своем сту­ле за­ня­тая паз­лом Фаи­на. - Вче­ра те­бя не бы­ло, ска­за­ли - хво­раешь.

- Да, Фаи­на, но­ги-ру­ки, да и внут­рен­ности то­же - всё бо­ле­ло. Но прош­ло. Се­год­ня я в нор­ме. А как бу­дет завт­ра - неиз­вест­но. Вот, ре­шил вый­ти, по­ки­нуть на вре­мя сей приют ни­ще­ты и убо­жест­ва и пог­ля­деть, что в ми­ре де­лает­ся.

Этот вы­со­кий муж­чи­на, ла­ти­ноа­ме­ри­ка­нец по проис­хож­де­нию, в пот­ре­пан­ной на­кид­ке тер­ра­ко­то­во­го цве­та, с тоск­ли­во-се­рой бес­по­ря­доч­ной ше­ве­лю­рой и крас­ны­ми про­жил­ка­ми в гла­зах - пос­ледст­вием тра­хо­мы, су­хо­па­рый, с тор­ча­щи­ми мос­ла­ми, скорб­но ро­няю­щий ру­ки и по­ша­ты­ваю­щий­ся при ходь­бе, был ак­те­ром про­вин­циаль­но­го теат­ра в уруг­вайс­ком го­ро­де Пай­сан­ду. Он сыг­рал ко­ро­ля Ли­ра, и им на­веч­но ов­ла­де­ла мысль, что жизнь да­ро­ва­на ему иск­лю­чи­тель­но ра­ди ис­пол­не­ния этой тра­ги­чес­кой ро­ли. У не­го нет ни­ко­го и ни­че­го, а есть толь­ко ко­роль Лир - и это он сам. В от­ли­чие от уз­ког­ла­зо­го приз­ра­ка, без­молв­но­го, как сфинкс, ко­роль Лир жи­вет, гро­мог­лас­но дек­ла­ми­руя бес­ко­неч­ный мо­но­лог, обиль­но сдоб­рен­ный ал­ли­те­ра­ция­ми. Каж­дый бо­жий день он де­лит Бри­та­нию меж­ду стар­шей и сред­ней до­черью, ли­шая ми­лостей млад­шую, и что ни день ме­няет пор­фи­ру на лох­мотья, на­хо­дя приют у ни­щих, сле­пых и убо­гих.

О бед­ня­га ко­роль Лир! Что ты рвешь ду­шу в клочья пред те­ми, кто ду­хов­но слеп, кто умеет ды­шать, но не имеет ду­ши! Ска­за­но: “Не ме­чи­те би­сер…” Дай царст­во че­ло­ве­ку нич­тож­но­му - он всё рав­но оста­нет­ся нич­то­жест­вом. Че­ло­век сам по се­бе дол­жен быть ца­рем. Но где же твоя мень­шая дочь, Кор­де­лия, ко­ро­ле­ва Фран­ции, от тос­ки по ко­то­рой у те­бя пе­ре­сы­хают гу­бы?

 

Не смей­тесь на­до мной. Я - ста­рый ду­рень

Вось­ми­де­ся­ти с лиш­ним лет. Боюсь,

Я не сов­сем в своем уме. Приз­нать­ся,

Я на­чи­наю что-то по­ни­мать,

И, ка­жет­ся, я знаю, кто вы оба,

И ты и он, но я не убеж­ден,

По той при­чи­не, что не знаю, где я.

Своей одеж­ды я не уз­наю,

Где я се­год­ня но­че­вал, не пом­ню.

По­жа­луйста, не смей­тесь на­до мной!

Пос­по­рить с ва­ми я го­тов, что это -

Ди­тя моё Кор­де­лия[3].

 

- Ес­ли бы мож­но бы­ло по­вер­нуть вре­мя вспять, ты всё так же де­лил бы царст­во меж­ду до­черь­ми? - за­да­ли ему воп­рос друзья по Оа­ку.

- Ко­неч­но, а вы сом­не­вае­тесь?

- Но по­че­му?

- Что­бы до­ро­гой це­ной стра­да­ния пла­тить за каж­дый день своей жиз­ни. Что­бы убо­гая пов­сед­нев­ность не зав­ла­де­ла мной и не ли­ши­ла ме­ня сок­ро­вен­но­го ми­ра ду­ши. Не будь­те наив­ны и не счи­тай­те наив­ным ме­ня: это вов­се не са­мооб­ман. Я произ­но­шу мо­но­ло­ги, что­бы из­быть ве­ро­лом­ное вре­мя и изв­лечь из гру­ды его ос­кол­ков, ок­ро­вав­лен­ных и омы­тых сле­за­ми, зо­ло­тое мгно­ве­ние встре­чи с Кор­де­лией.

 

 

***

Фаи­на, за­ня­тая состав­ле­нием кар­тин­ки со ска­зоч­ным зам­ком на морс­ком бе­ре­гу, - ху­день­кая, оде­тая в ро­зо­вое по­ло­са­тое платье жен­щи­на с пря­мы­ми пле­ча­ми, длин­ной шеей и лу­чисты­ми си­не-зе­ле­ны­ми гла­за­ми, - реаль­ное подт­верж­де­ние то­го, что и в глу­бо­кой ста­рости че­ло­век мо­жет оста­вать­ся обая­тель­ным. Ее улыб­чи­вый взгляд и жи­вой юмор так и зо­вут соста­вить ей ком­па­нию.

- Как по­жи­ваешь, ба­рыш­ня Фаи­на? - спра­ши­вает по­до­шед­шая не­за­мет­но крот­кая ар­мян­ка, ко­то­рая це­лы­ми дня­ми си­дит в своей ком­на­те или про­гу­ли­вает­ся в фо­йе.

- Луч­ше всех, но ник­то не за­ви­дует, - го­во­рит Фаи­на, мет­нув в нее лу­ка­вый взгляд из-под длин­ню­щих густых рес­ниц.

“Ах, чтоб те­бе пусто бы­ло!” - на своем язы­ке шеп­чет под нос ар­мян­ка и про­дол­жает по-русс­ки:

- И нап­рас­но не за­ви­дуют. Ты сов­сем как де­вуш­ка.

- И в са­мом де­ле, ка­кие мои го­ды! - cмеет­ся Фаи­на. - Все­го-то во­семь­де­сят с хвости­ком - поч­ти что детст­во. К то­му же тот, кто спра­ши­вает, мне ни сват ни брат, за­чем мне ему пла­кать­ся? У не­ко­то­рых спро­сишь, как де­ла, от­ве­чают: “Ни­че­го”. У ме­ня это­го са­мо­го “ни­че­го” пол­ные кар­ма­ны. У че­ло­ве­ка всё всег­да долж­но быть хо­ро­шо и толь­ко из­ред­ка - пло­хо, но ни­ког­да не “ни­че­го”.

- Фаи­на, а ты анг­лийс­кий знаешь? Я вот ни­как этот язык не одо­лею.

- Ми­лая моя, что та­кое анг­лийс­кий, что­бы мне его не знать. Но долж­на те­бе приз­нать­ся - нет, не знаю. Я ког­да толь­ко сю­да прие­ха­ла, ни сло­веч­ка анг­лийс­ко­го не зна­ла, а те­перь и по­дав­но. Сест­рич­ка, да не мучь ты се­бя в твоем-то воз­расте, го­во­ри на том язы­ке, ко­то­рый знаешь. Пой­мут те­бя - хо­ро­шо, не пой­мут - еще луч­ше. Вот ты ар­мян­ка, а знаешь, как на­путст­во­вал своих сы­но­вей ста­рый ар­мя­нин, ле­жа на смерт­ном од­ре?

Ар­мян­ка по­жи­мает пле­ча­ми.

- Не знаешь? - улы­бает­ся Фаи­на. - Он ска­зал: “Бе­ре­ги­те ев­реев”. Сы­новья спро­си­ли, по­че­му. “По­то­му что, ког­да по­кон­чат с ев­рея­ми, при­мут­ся за ар­мян”.

- По­жа­луй, он прав, - сог­ла­шает­ся ар­мян­ка. - У ев­реев с ар­мя­на­ми мно­го об­ще­го, и судь­ба вре­ме­на­ми просто на удив­ле­ние схо­жая, а мо­жет, и еще что-то, что, на­вер­ное, од­но­му Бо­гу из­вест­но.

Вплоть до пос­лед­не­го вре­ме­ни в Оа­ке ник­то не знал, кто та­кая Фаи­на и от­ку­да она прие­ха­ла. Но, как это часто проис­хо­дит в жиз­ни, яс­ность внес не­чаян­ный слу­чай.

Фаи­на, тон­кая как тростин­ка, в цве­тастом сит­це­вом платье, с уло­жен­ны­ми вен­цом зо­ло­тисто-ры­жи­ми во­ло­са­ми, точ­но так же со­би­ра­ла кар­тин­ку из фраг­мен­тов и, опустив го­ло­ву, безз­вуч­но пла­ка­ла.

- Что-то слу­чи­лось, Фаи­на? - встре­во­жи­лись соб­рав­шие­ся в фо­йе оак­цы.

- Пустя­ки, ни­че­го осо­бен­но­го, - сквозь слёзы улыб­ну­лась Фаи­на. - Этот пей­заж под наз­ва­нием “До­ро­га к до­му” раст­ро­гал ме­ня. Кар­тин­ка, зна­ко­мая мне по род­ным местам: сос­но­вый лес, пень­ки там и тут, в прос­ве­те меж­ду де­ревья­ми - зо­ло­тое по­ле ржи, раз­де­лен­ное над­вое уз­кой тро­пин­кой. Я бы­ла сов­сем дев­чон­кой, ког­да по­ки­ну­ла эти ели­сейс­кие по­ля моей ран­ней юности и отп­ра­ви­лась раз­вед­чи­цей на вой­ну, будь она не­лад­на.

- Ого, ты бы­ла раз­вед­чи­цей! А нам, зна­чит, ни сло­ва?

- Да ка­кая из ме­ня раз­вед­чи­ца, - ус­мех­ну­лась Фаи­на. - Учи­лась в де­ся­том клас­се. Пря­мо из шко­лы по­вез­ли в Ко­ми­тет бе­зо­пас­ности, ска­за­ли, стра­не нуж­ны жен­щи­ны-раз­вед­чи­ки, и заб­ро­си­ли в тыл вра­га.

- А даль­ше, Фаи­на, что бы­ло по­том?

- Не­де­лю спустя я бы­ла в Вар­ша­ве, стоя нап­ро­тив косте­ла, за­пи­сы­ва­ла что-то важ­ное в кни­жеч­ку, как вдруг на­ча­лась стрель­ба. “Ты что, ду­ра? - об­ру­гал ме­ня под­бе­жав­ший ксёндз. - Сле­пой и тот пой­мет, что ты дан­ные со­би­раешь. Прист­ре­лят те­бя, а нет, так в плен возь­мут. Бе­ги за мной, да пос­ко­рее”. Я ус­пе­ла до­бе­жать до косте­ла, но по до­ро­ге ме­ня ра­ни­ло в спи­ну и в шею. Ксёндз, рис­куя жизнью, не­де­лю ме­ня пря­тал. Каж­дый день ме­нял мне по­вяз­ки и настав­лял по части раз­ве­ды­ва­тель­ной ра­бо­ты.

 

 

***

 Груст­ная ту­ча, под­го­няе­мая морс­ким бри­зом, проп­лы­вая че­рез Се­вер­ный Ок­ленд, за­вис­ла над Оа­ком. Прон­зи­тель­но пе­чаль­ная че­ты­ре­хэ­таж­ка цве­та жух­лой тра­вы, уто­пая в дож­де и ту­ма­не, беск­ры­лой пти­цей плы­вет в хо­лод­ном океа­не осе­ни. Дожд­ли­вые но­чи - настоя­щее ис­пы­та­ние для зат­вор­ни­ков Оа­ка, ко­то­рые че­рез мут­ные ок­на с бе­зу­теш­ной тос­кой гля­дят в не­ви­ди­мый мир смер­ти. Но­чи нап­ро­лет они сто­нут от мы­шеч­ной сла­бости, нев­рал­ги­чес­ких бо­лей, арт­ри­та и вос­па­ле­ния желёз. В глу­хую пол­ночь за­ку­тан­ный в са­ван уз­ког­ла­зый приз­рак вы­ле­тает из Оа­ка, иду­ще­го на дно близ Ба­гамс­ких ост­ро­вов. Ко­роль Лир уста­лой ско­ро­го­вор­кой про­дол­жает свой бес­ко­неч­ный мо­но­лог. Оди­но­кая док­тор­ша вклю­чает прием­ник на пол­ную гром­кость, что­бы за­пол­нить ком­на­ту му­зы­кой. Кто-то ска­зал ей, что смерть не лю­бит му­зы­ки, что му­зы­ка ее от­пу­ги­вает. Её со­сед - сим­па­тич­ный муж­чи­на с пыш­ны­ми уса­ми и бо­ро­дой, сог­ну­тый в ду­гу от бо­лей в поз­во­ноч­ни­ке, - ба­ра­ба­нит в дверь док­тор­ши, что­бы та сде­ла­ла звук по­ти­ше.

В та­кие но­чи Оак на­по­ми­нает уст­рем­лен­ную к не­бу во­рон­ку адс­ко­го смер­ча: в его кро­меш­ной тьме труд­но жить, но лег­ко уме­реть. В та­кие но­чи за кем-то из здеш­них со стран­ным, пу­гаю­щим за­вы­ва­нием на два то­на - “У-у! У-у!” - приез­жает ско­рая по­мощь. И этот кто-то боль­ше не возв­ра­щает­ся. В Оа­ке мгно­вен­но во­ца­ряет­ся гне­ту­щая, то­ми­тель­ная ти­ши­на. По­том жизнь возв­ра­щает­ся в преж­нее рус­ло и пыт­ка су­щест­во­ва­ния меж­ду жизнью и смертью во­зоб­нов­ляет­ся.

Од­наж­ды это зло­ве­щее “У-у! У-у!” проз­ву­ча­ло для Фаи­ны.

- Не ве­зи­те ме­ня к се­бе, - ска­за­ла Фаи­на.

- По­че­му?

- На­ши от вас не возв­ра­щают­ся.

Лю­ди в бе­лых ха­ла­тах оза­да­чи­лись:

- Тог­да ку­да же?

- От­ве­зи­те в Сан­та-Бар­ба­ру или в Сан­та-Мо­ни­ку: там воз­дух бо­гат кис­ло­ро­дом, мяг­кий пе­сок и чистая во­да.

Пос­ле то­го вы­зо­ва, ес­ли слу­чает­ся зво­нить для Фаи­ны в неот­лож­ку, от­ту­да от­ве­чают: “Пусть едет в Сан­та-Бар­ба­ру или Сан­та-Мо­ни­ку, ту­ризм не наш про­филь”.

Ле­чить не ле­чат, ту­ризм не их про­филь - не­по­нят­но, в чем зак­лю­чает­ся их ра­бо­та. Мож­но по­ду­мать, что они состоят на служ­бе у Де­бо­ры: сиг­на­ля си­ре­ной, приез­жают и, сог­лас­но ее за­пи­сям, уво­зят. К счастью, дожд­ли­вые и мрач­ные но­чи не веч­ны, и в кон­це кон­цов, пусть да­же с опоз­да­нием, же­лан­ный расс­вет всё же настает. И, вы­пив ут­рен­нюю чаш­ку чая, зат­вор­ни­ки Оа­ка, слов­но в подт­верж­де­ние то­го, что еще жи­вы, друг за дру­гом тенью выс­каль­зы­вают из стек­лян­ных, в ме­тал­ли­чес­кой чер­ной оп­ра­ве, две­рей оби­те­ли и, как в лю­бой дру­гой день, идут про­щать­ся с го­лу­бым не­бом, теп­лым солн­цем, зна­ко­мы­ми сос­на­ми и нез­на­ко­мы­ми людь­ми.

 

 

***

Ут­ром в суб­бо­ту Де­бо­ра соб­ра­ла всех в простор­ном за­ле цо­коль­но­го эта­жа, где их жда­ли два джентль­ме­на, упол­но­мо­чен­ные, по ее сло­вам, за­бо­тить­ся о нуж­дах лю­дей прек­лон­но­го воз­раста. Од­но­го роста, оба в оди­на­ко­вых чер­ных костю­мах и бе­лых со­роч­ках, с чер­ны­ми галсту­ка­ми ба­боч­кой, в чер­ных ци­линд­рах и чер­ных же ла­ки­ро­ван­ных туф­лях 41-го раз­ме­ра. И ли­цом то­же по­хо­жие друг на дру­га, ес­ли не счи­тать то­го, что у од­но­го длин­ная фи­зио­но­мия, гла­за ма­лень­кие, нос ко­рот­кий и мя­систый, а у дру­го­го под­бо­ро­док буд­то кто-то об­ру­бил то­по­ром, нос тон­кий и длин­ный и до­воль­но круп­ные гла­за. За­го­во­рил пер­вый, с вы­тя­ну­тым ли­цом и мя­систым но­сом, и без вся­ких эки­во­ков из­рек сле­дую­щее: “Жизнь прек­рас­на, но ес­ли че­ло­ве­ка, до­жив­ше­го до глу­бо­кой ста­рости, тер­зает мно­жест­во раз­ных не­ду­гов, то тут уж, ко­неч­но, прек­рас­но­го ма­ло. Не сом­не­ваюсь, что мно­гие из вас хо­те­ли бы по­ло­жить ко­нец своим стра­да­ниям, но вы не знае­те, как это сде­лать. За­бо­тясь единст­вен­но о ва­шей поль­зе, на­ши вра­чи, ква­ли­фи­ци­ро­ван­ные спе­циа­листы, с ва­ше­го сог­ла­сия го­то­вы со­вер­шен­но без­воз­мезд­но вас усы­пить. Представь­те се­бе: пре­дель­но ци­ви­ли­зо­ван­но, без­бо­лез­нен­но и ком­форт­но, под наб­лю­де­нием опыт­ных ме­ди­ков и, на­пом­ню сно­ва, не пот­ра­тив ни цен­та, вы бла­го­по­луч­но пе­ре­хо­ди­те из од­но­го ми­ра в дру­гой. Что для это­го нуж­но? Все­го-нав­се­го ва­ше пись­мен­ное заяв­ле­ние. Бо­лее то­го, при же­ла­нии вы мо­же­те проя­вить пох­валь­ное че­ло­ве­ко­лю­бие, под­пи­сав раз­ре­ше­ние на ис­поль­зо­ва­ние ва­ших ор­га­нов в це­лях пе­ре­сад­ки и науч­ных экс­пе­ри­мен­тов. По лю­бо­му из этих воп­ро­сов вам ока­жет не­мед­лен­ное со­дейст­вие оча­ро­ва­тель­ная мисс Де­бо­ра. Поз­воль­те от всей ду­ши по­же­лать вам уда­чи, и мы с не­тер­пе­нием ждем ва­ших зая­вок”.

В насту­пив­шей гро­бо­вой ти­ши­не оби­та­те­ли Оа­ка, слов­но за­гип­но­ти­зи­ро­ван­ные, си­де­ли и смот­ре­ли на двух чер­ных - как сна­ру­жи, так и из­нут­ри - бла­го­де­те­лей, по­ся­гаю­щих на то по­след­нее, что им оста­лось. Толь­ко один из оак­цев, не до кон­ца ут­ра­тив­ший бод­рость ду­ха и чувст­во юмо­ра, нап­ра­вил этим джентль­ме­нам за­пис­ку, в ко­то­рой сооб­щал, что он не про­тив за­ве­щать нау­ке свои гла­за, а так­же свое мужс­кое достоинст­во, од­на­ко не для ла­бо­ра­тор­ных опы­тов, а толь­ко и толь­ко с целью их пе­ре­сад­ки, что­бы и пос­ле своей кон­чи­ны со­зер­цать жизнь и по­лу­чать от нее нас­лаж­де­ние.

- По­че­му бы и нет? - не­мед­лен­но от­реа­ги­ро­ва­ли два джентль­ме­на. - Мы го­то­вы ис­поль­зо­вать пои­ме­но­ван­ные ор­га­ны по наз­на­че­нию. При ус­ло­вии, что они еще на что-ни­будь год­ны. Но вы за­бы­ли ука­зать ва­ши дан­ные. Будь­те доб­ры по­за­бо­тить­ся об этом.

Си­дев­шая в пер­вом ря­ду Фаи­на, ко­то­рая на­де­ла в этот день цве­тастое, ве­се­лое по­лот­ня­ное платье с ру­ка­ва­ми, ис­кус­но рас­ши­ты­ми тесь­мой, и бы­ла в цент­ре всеоб­ще­го вни­ма­ния, вста­ла и, ска­зав с отв­ра­ще­нием: “Фу, толь­ко рек­лам­ных аген­тов смер­ти нам не­доста­ва­ло!”, де­монст­ра­тив­но выш­ла из за­ла. В фо­йе было пусто, она по­дош­ла к сто­ли­ку с рас­сы­пан­ны­ми фраг­мен­та­ми мо­заи­ки, но со­би­рать пазл не хо­те­лось. Че­рез стек­лян­ную дверь в чер­ной же­лез­ной оп­ра­ве она выш­ла на ули­цу. Стоял уны­лый пол­день с не­бом ры­жим, как се­мя ко­ноп­ли. Она ог­ля­де­лась в не­ре­ши­тель­ности: гу­лять наст­рое­ния то­же не бы­ло. В та­кую по­го­ду луч­ше все­го прой­тись по ма­га­зи­нам, по­ду­ма­ла Фаи­на и нап­ра­ви­лась к рас­по­ло­жен­но­му в глу­би­не боль­шо­го пар­ка су­пер­мар­ке­ту “Лонгсд­рагс”. Пе­ред ним круг­лый год ра­бо­тает боль­шая яр­мар­ка цве­тов и де­ко­ра­тив­ных кустар­ни­ков. Ка­ких толь­ко предста­ви­те­лей фло­ры здесь не встре­тишь! Ли­цо у Фаи­ны прос­вет­ле­ло: остав­шую­ся часть дня она мо­жет про­вести здесь, пе­ре­хо­дя от расте­ния к расте­нию, лю­буясь ими. У са­мо­го вхо­да рас­по­ло­жи­лись кусты бе­го­нии, ка­ме­лии, флок­са и си­ре­ни, кин­на­мо­на и брус­нич­ни­ка, де­рев­ца сам­ши­та, мир­та и ка­ра­га­ча… Кустар­ни­ки сме­няют­ся цве­точ­ны­ми гряд­ка­ми. Пер­вы­ми идут фиал­ки - го­лу­бые, си­ние, ли­ло­вые, бар­хат­но-фио­ле­то­вые. По­том тюль­па­ны - алые, бор­до­вые, бе­лые, и сим­вол Ка­ли­фор­нии - яр­ко-оран­же­вые ма­ки с уголь­но-чер­ной серд­це­ви­ной и круп­ны­ми шел­ко­висты­ми ле­пест­ка­ми, по­хо­жи­ми на крылья ба­бо­чек ма­хао­нов. Гу­ляя меж­ду гряд­ка­ми, Фаи­на нас­лаж­да­лась ца­ря­щим вок­руг мно­гоц­ветьем: снеж­ные ша­ры ка­ли­ны, ро­зо­вый ин­дийс­кий шаф­ран, груст­но-ли­ло­вая ла­ван­да, яс­ног­ла­зые ири­сы всех от­тен­ков, эдель­вей­сы. До сих пор ей встре­ча­лась по­лынь толь­ко с бе­лы­ми и жел­ты­ми цве­та­ми-ша­ри­ка­ми - здесь она цве­ла ро­зо­вым цве­том. Из­ред­ка по­па­да­лись и расте­ния с ее ро­ди­ны, цве­ты ее юности - не­за­буд­ки, лу­го­вые ли­лии, ро­маш­ки и си­нег­ла­зые ва­силь­ки. Они тро­ну­ли ее до слёз: ког­да-то она, Фаи­на, то­же бы­ла цвет­ком на своей род­ной зем­ле, но, увы, ей не да­ли про­жить жизнь, как жи­вет цве­ток: кра­си­во и бес­по­роч­но.

Пе­ре­хо­дя от од­ной цве­точ­ной по­сад­ки к дру­гой, Фаи­на гля­де­ла на цве­ты, а цве­ты гля­де­ли на Фаи­ну. Ма­гия это­го цве­ту­ще­го ми­ра заста­ви­ла ее за­быть жесто­кую про­зу жиз­ни. Пос­ле встре­чи с джентль­ме­на­ми - пос­лан­ца­ми смер­ти бы­ло так чу­дес­но ока­зать­ся в этом райс­ком са­ду. У од­но­го цве­ту­ще­го куста Фаи­на вдруг оста­но­ви­лась в бес­по­койст­ве. Ощу­ще­ние бла­гоу­хан­но­го бла­женст­ва ис­чез­ло без сле­да. Тре­во­га шла от­ку­да-то сза­ди, слов­но ее спи­ны кос­нул­ся ого­лен­ный элект­ри­чес­кий про­вод. Фаи­на осто­рож­но обер­ну­лась и остол­бе­не­ла. Ее гла­за рас­ши­ри­лись от удив­ле­ния, так, что ка­за­лось, вот-вот вы­ле­зут из ор­бит: пе­ред ней стоял он - ее прош­лое, от ко­то­ро­го она бе­жа­ла. Как ни пе­чаль­но, мно­гое из хо­ро­ше­го, что бы­ло в жиз­ни, сти­рает­ся из па­мя­ти. За­то нес­част­ли­вое прош­лое не от­пус­кает ни­ког­да. Ты ста­раешь­ся за­быть его, что­бы как-то жить даль­ше, но оно те­бя не за­бы­вает. Бе­жишь от не­го - оно те­бя до­го­няет. Ме­няешь стра­ну и кон­ти­нент - оно то­же. И толь­ко в мо­ги­ле ты ему не­подв­ластен. Фаи­на всмат­ри­ва­лась дол­го и присталь­но, по­том креп­ко заж­му­ри­ла гла­за и сно­ва отк­ры­ла… Да, это он, хо­тя и по­ряд­ком поста­рев­ший, - то же квад­рат­ное ли­цо, та же ко­жа, лос­ня­щая­ся хо­лод­ным ме­тал­ли­чес­ким блес­ком, глу­бо­ко по­са­жен­ные ко­лю­чие гла­за, ма­лень­кие квад­рат­ные уси­ки.

На­ка­ну­не ночью в ка­ком-то дре­мот­ном по­лу­за­бытьи Фаи­не при­ви­дел­ся сон: ей на пле­чо се­ла траур­ни­ца - ог­ром­ная ба­боч­ка, чер­ная с крас­ной ото­роч­кой. Уви­дев джентль­ме­нов - пос­лан­цев смер­ти, она вспом­ни­ла про нее, но пос­ле ре­ши­ла, что ошиб­лась. “Вот он, мой сон”, - про­шеп­та­ла Фаи­на, гля­дя на стоя­ще­го пе­ред ней муж­чи­ну. Тот по­чувст­во­вал, что он уже не один, как бы­ло до сих пор. Ощу­тил, как кто-то буд­то тя­нет­ся рас­ка­лен­ны­ми кле­ща­ми к его по­таен­но­му “Я”. По­нял, что при­чи­ной то­му жен­щи­на, стоя­щая про­тив не­го, нез­на­ко­мая ему или не­ког­да зна­ко­мая и за­бы­тая.

- Ты?!. Как ты ока­зал­ся в этом цвет­ни­ке? - крик­ну­ла ему Фаи­на, за­дох­нув­шись от вол­не­ния. - Те­бе не жаль этих цве­тов, не жаль ме­ня? За­чем опять на­по­ми­наешь мне о своем су­щест­во­ва­нии?..

“Я где-то ви­дел эти си­не-зе­ле­ные лу­чистые гла­за, эти гла­за мне зна­ко­мы…” Муж­чи­на из­ме­нил­ся в ли­це, ко­жа из блестя­щей, как ме­талл, ста­ла жел­то­ва­той с про­зе­ленью, ды­ха­ние пе­рех­ва­ти­ло. Он вов­се не счи­тал необ­хо­ди­мым вспо­ми­нать прош­лое и по­про­бо­вал бы­ло из­вер­нуть­ся:

- Прости­те, мы зна­ко­мы? Вы уве­ре­ны, что не ошиб­лись?

- Ошиб­лась? Вов­се нет. Ты - мое тем­ное прош­лое. Да­вай по­мо­гу те­бе вспом­нить его. Я - Фаи­на, та са­мая Фаи­на, ко­то­рую ты вес­ной со­рок вто­ро­го пря­мо из клас­са, со школь­ным порт­фе­лем в ру­ках, от­вез в ва­ше квад­рат­ное чер­ное зда­ние, внут­ри ко­то­ро­го бы­ло еще од­но, то­же квад­рат­ное, а в нем - та­кая же квад­рат­ная тюрь­ма. Да что я те­бе расс­ка­зы­ваю, ты это луч­ше ме­ня знаешь. Ты пос­мот­рел на ме­ня с ус­меш­кой и ска­зал: “В шко­лу боль­ше не пой­дешь. Стра­не нуж­ны раз­вед­чи­цы. Под­го­то­вим те­бя и нап­ра­вим в тыл вра­га”. Слов нет, ты ме­ня ос­но­ва­тель­но под­го­то­вил - на своем гряз­ном ди­ва­не, дер­жа ре­воль­вер у мое­го вис­ка. “Поп­ро­буй пик­нуть - прист­ре­лю как вра­га на­ро­да и всех твоих род­ных упе­ку в Си­бирь!” - гро­зил­ся ты, брыз­жа слю­ной мне в ли­цо. Из ме­ня, юной и не­вин­ной, ты, по свое­му сво­лоч­но­му ра­зу­ме­нию, “ле­пил жен­щи­ну”. Я знаю, ты не по­ни­мал тог­да, что де­лаешь, и ни­ког­да это­го не пой­мешь. Не пой­мешь, по­то­му что ты не муж­чи­на и ни­ког­да им не был. Ре­воль­ве­ром жен­щи­ну за­вое­вы­вал… Муж­чи­на дол­жен вор­вать­ся в жизнь жен­щи­ны, как ко­ме­та, оза­ряя ее све­том свое­го ог­ня. А ты вва­лил­ся в гряз­ных са­по­гах и оста­вил всю­ду свои чер­ные сле­ды.

Быв­ший че­кист пы­тал­ся что-то ска­зать, но язык его не слу­шал­ся:

- Вре­мя… Вы за­бы­вае­те, ка­кое бы­ло вре­мя… Мы бы­ли его за­лож­ни­ка­ми...

- Вре­мя? Вы бы­ли не за­лож­ни­ка­ми вре­ме­ни, а его прис­луж­ни­ка­ми. Та­кие, как ты, оди­на­ко­вы во все вре­ме­на. - Фаи­на вдруг взгля­ну­ла на не­го с убийст­вен­ной жа­лостью. - Неу­же­ли и ты был ког­да-то не­вин­ным ре­бен­ком, за­сы­пал под ко­лы­бель­ную пес­ню ма­те­ри? Не мо­жет быть, нет, ты ро­дил­ся гие­ной. Хо­тя бы раз ты за­ду­мал­ся о том, что сде­лал с наив­ной де­воч­кой, ко­то­рая за­чи­ты­ва­лась Цве­тае­вой и Есе­ни­ным, лю­бо­ва­лась Ван Го­гом, Се­зан­ном, Ре­нуа­ром, слу­ша­ла Ба­ха и Бет­хо­ве­на, жи­ла в ми­ре грез… Этот мир ты вы­ва­лял в гря­зи на том ди­ва­не, дер­жа ме­ня под ду­лом свое­го на­га­на. Нем­но­го ни­же вис­ка, ку­да ты так упор­но це­лил­ся, боль­ше по­лу­ве­ка си­дит вра­жес­кая пу­ля, врос­шая в сон­ную ар­те­рию: в Вар­ша­ве, поб­ли­зости от ка­ко­го-то косте­ла, я по­па­ла под обст­рел. Я стоя­ла и не дви­га­лась - мне хо­те­лось уй­ти из твое­го квад­рат­но­го ми­ра. Нап­рас­но ксёндз спас ме­ня, не на­до бы­ло. Стра­на по­бе­ди­ла в вой­не, а я свою вой­ну проиг­ра­ла на твоем гряз­ном ди­ва­не. Я от­ка­за­лась от люб­ви, от суп­ру­жест­ва, от семьи, по­то­му что пе­ред мои­ми гла­за­ми не пе­реста­вая мая­чил твой приз­рак. Пу­ля в шее по но­чам не дает мне ус­нуть. Я оста­ви­ла в да­ле­кой да­ли, ук­ры­той ту­ма­на­ми, свой мир, ко­то­рый в школь­ных хресто­ма­тиях име­нует­ся Ро­ди­ной, и уби­ваю вре­мя, скла­ды­вая кар­тин­ки из ку­соч­ков мо­заи­ки. А ты наг­ло яв­ляешь­ся и от­рав­ляешь пос­лед­ние дни моей жиз­ни, ибо ты рож­ден, что­бы оск­вер­нять жизнь. За­чем, за ка­ким чер­том те­бя сю­да за­нес­ло? Ведь твое под­лое пле­мя спо­соб­но жить при­пе­ваю­чи да­же в гни­лой дож­де­вой яме - так по­че­му ты явил­ся сю­да? Как те­бе удает­ся пе­ре­ша­ги­вать че­рез кон­ти­нен­ты с та­кой лег­костью, и от­че­го ты, за­кля­тый враг вся­ких цве­тов, вдруг при­шел ими по­лю­бо­вать­ся?!

 

 

***

В Ок­лен­де про­мозг­лая осень - с дож­дя­ми и солн­цем, с ту­ма­на­ми и листо­па­дом. Осень - по­ра расста­ва­ний. Мо­ги­ка­нам Оа­ка это из­вест­но, и они, не про­пус­кая ни дня, не­вер­ным ша­гом вы­хо­дят из стек­лян­ной две­ри в ме­тал­ли­чес­кой чер­ной оп­ра­ве, что­бы пос­лед­ний раз ска­зать “про­щай” хму­ро­му не­бу, ане­мич­но­му солн­цу, зна­ко­мым сос­нам и нез­на­ко­мым лю­дям - и уй­ти в ни­ко­му не ве­до­мую веч­ность. Из этой не­ве­до­мой веч­ности их бесте­лес­ные, приз­рач­ные си­луэ­ты нет-нет да и возв­ра­щают­ся в Оак, что­бы на­вестить дру­зей. Не­де­лю спустя пос­ле свое­го ухо­да бли­жай­шая со­сед­ка, Бон­ни, яви­лась Фаи­не в об­ра­зе силь­фи­ды: ли­цо не­пе­ре­да­вае­мо бе­лое, те­ло из че­го-то сред­не­го меж­ду тенью и све­том. Без­молв­но и присталь­но уста­ви­лась на Фаи­ну.

- Те­бя пло­хо вид­но, по­дой­ди бли­же, - ска­за­ла Фаи­на.

- Те­перь толь­ко так. Ес­ли да­же по­дой­ду вплот­ную, толь­ко столь­ко и уви­дишь. Хо­тя я приш­ла, но я - там, а не здесь. Од­на­ко оста­вим это. Ска­жи, как ты, Фаи­на? Серд­це не ще­мит?

- Ще­мит.

- У ме­ня то­же ще­ми­ло.

- А те­перь? Как ты те­перь? - спро­си­ла Фаи­на.

Бон­ни бе­зус­пеш­но пы­та­лась вну­шить ей что-то еле за­мет­ным дви­же­нием рес­ниц, но Фаи­на так и не сооб­ра­зи­ла, что имен­но.

- Ска­жи прав­ду, есть жизнь в твоем ми­ре? - спро­си­ла ее Фаи­на.

Бе­лое как мел ли­цо Бон­ни расп­лы­лось в ка­кой-то фаль­ши­вой улыб­ке, и, прон­зив Фаи­ну ко­лю­чим взгля­дом, она унес­лась прочь.

Еще рань­ше в преж­нее оби­та­ли­ще до­воль­но часто на­ве­ды­ва­лась од­на из ста­рых жи­лиц Оа­ка, Юно­на. Яв­ля­лась шум­но, в свойст­вен­ной ей взбал­мош­ной ма­не­ре, со сме­хом пе­ре­во­ра­чи­ва­ла всё вверх дном, до­во­ди­ла до виз­га мох­на­то­го пе­си­ка Сти­зи, дер­гая его за уши. Од­на­ко, как ни уди­ви­тель­но, со своей за­ка­дыч­ной под­ру­гой не раз­го­ва­ри­ва­ла. “Ес­ли это бу­дет про­дол­жать­ся в том же ду­хе, я сой­ду с ума”, - жа­ло­ва­лась Фаи­на. Сти­зи чувст­во­вал при­ход Юно­ны за­дол­го до ее появ­ле­ния: он вёл се­бя стран­но, глу­хо ры­чал. В один из ве­че­ров, ког­да Юно­на хо­хо­ча вор­ва­лась в ее ком­на­ту, Фаи­на обх­ва­ти­ла се­бя ру­ка­ми за пле­чи и взмо­ли­лась: “Я те­бя боюсь. За­чем ты ме­ня му­чаешь? Про­шу те­бя, не при­хо­ди боль­ше”. Гостья ис­чез­ла и дол­гое вре­мя не появ­ля­лась. “От­ва­ди­ла”, - ра­до­ва­лась Фаи­на. Но од­наж­ды в пол­ночь Юно­на приш­ла, вста­ла про­тив ок­на и, улыб­нув­шись не­ве­се­ло, вы­го­во­ри­ла: “Приш­ла простить­ся. Ме­ня пе­ре­во­дят в дру­гое место”. - “Ку­да?” - спро­си­ла Фаи­на. “Не знаю”. По­том груст­но по­ка­ча­ла го­ло­вой и раст­во­ри­лась в тем­но­те.

Фаи­на, пос­ле бес­по­кой­ной но­чи са­дясь за пазл, слу­ча­лось, зак­ры­ва­ла гла­за и не­на­дол­го про­ва­ли­ва­лась в сон. Вот как сей­час. А отк­рыв гла­за, груст­но улыб­ну­лась и по­ду­ма­ла: “У нас всег­да так: и тут нам пло­хо, и там пло­хо. Бы­ло бы на све­те та­кое место, где всем хо­ро­шо, что­бы мож­но бы­ло жить и на­деять­ся… И ку­да по­де­ва­лись доб­лест­ные сы­ны Божьи, обе­щав­шие улуч­шить этот мир? Где они? Уже здесь? Или еще в пу­ти? Или?.. Ага, вот и сон, и то­же с не­до­вольст­вом, с сот­ней се­то­ва­ний на устах. А уж обо мне и го­во­рить не­че­го: ку­да ни бе­гу от своей гие­ны - она тут как тут! Раз­ве мож­но так жить? Нет что­бы под­нять­ся в не­бо и по­смот­реть, как там жизнь на дру­гих пла­не­тах. Аст­ро­но­мы го­во­рят, что из кос­мо­са вид­ны при­мер­но че­ты­реста мил­лиар­дов звезд. Ин­те­рес­но, есть сре­ди них моя звез­да? Ждет она ме­ня или нет? И ес­ли я ока­жусь на ней, бу­ду я пер­вой ее оби­та­тель­ни­цей или, нао­бо­рот, пос­лед­ней? Гос­по­ди, ука­жи мне мою Звез­ду и по­мо­ги про­жить на ней бес­по­роч­но, как цве­ток”…

- Как де­ла, ба­рыш­ня Фаи­на? - спра­ши­вает крот­кая ар­мян­ка, ко­то­рая ежед­нев­но в один и тот же час спус­кает­ся по­гу­лять в фойе. У единст­вен­но­го сы­на ар­мян­ки тре­хэ­таж­ный особ­няк на бе­ре­гу океа­на, но же­на уго­во­ри­ла его оп­ре­де­лить мать в Оак, и по воск­ре­сеньям он приез­жает ее по­ви­дать.

- Луч­ше всех, и все за­ви­дуют мне, - от­ве­чает оч­нув­шая­ся от раз­мыш­ле­ний Фаи­на.

- От­че­го ж не по­за­ви­до­вать: в твоем-то воз­расте пор­хаешь как ба­боч­ка.

- Ка­кие мои го­ды! Мне еще нет де­вя­носта. Се­год­ня ты гля­дишь ве­се­лее, ар­мян­ка: ско­ро воск­ре­сенье.

- Да, Фаи­ноч­ка, сос­ку­чи­лась по сы­ну. Воск­рес­ный день моя от­ра­да. Один счаст­ли­вый день в не­де­лю - это сов­сем не ма­ло.

 

 

***

 Фаи­на бе­реж­но сло­жи­ла цве­тастые сит­це­вые платья в сун­дук из крас­но­го де­ре­ва, при­ве­зен­ный еще из Санкт-Пе­тер­бур­га, на­де­ла теп­лый ко­рич­не­вый бар­хат­ный костюм и уб­ра­ла под си­нюю шляп­ку “пол­ли” свою зо­ло­тисто-ры­жую ше­ве­лю­ру. Она вся в хло­по­тах - ждет гостей. В Оа­ке лю­ди го­да­ми не хо­дят в гости друг к дру­гу. Фаи­на на­ру­ши­ла тра­ди­цию и за­ня­та при­го­тов­ле­ния­ми. Суб­бот­ний пол­день - гости на под­хо­де. Пер­вы­ми с ви­дом нем­но­го тор­жест­вен­ным и мно­гоз­на­чи­тель­ным в ком­на­ту вхо­дят, дер­жась за ру­ки, Ро­мео и Джульет­та. Фаи­на не мо­жет отор­вать взгляд от мо­ка­син Ро­мео: стиль­ные, фир­мы “Pixi”, что зна­чит “Эльф”.

- О, позд­рав­ляю, они ве­ли­ко­леп­ны, ты в них ну просто же­них!

Ро­мео при­ни­мает комп­ли­мент с бла­го­дар­ностью:

- Да, это мои луч­шие туф­ли, и я их бе­ре­гу. Но же­на настоя­ла, ска­за­ла: нам их боль­ше не­ку­да на­деть, но­си их, ес­ли не хо­чешь, что­бы твои луч­шие туф­ли но­сил кто-то дру­гой.

Сле­дую­щая гостья, Иван­на, вхо­дит, сту­пая, как по ли­ней­ке, своей кра­си­вой, нем­но­го ле­ни­вой по­ход­кой. Сле­дом идет док­тор­ша, жду­щая свое­го ры­ца­ря без стра­ха и уп­ре­ка, а за ней - ко­роль Лир в неиз­мен­ной тер­ра­ко­то­вой на­кид­ке. При­хо­дит и Честер - опыт­ный масте­ро­вой, грек по проис­хож­де­нию. Пос­лед­ни­ми вхо­дят христиан­ка из Эфио­пии - жен­щи­на, еще пол­ная сил настоль­ко, что вре­мя от вре­ме­ни под­ра­ба­ты­вает при­хо­дя­щей ня­ней, - и ар­мян­ка с тро­га­тель­ны­ми, на ред­кость жи­вы­ми гла­за­ми.

Гости вхо­дят и, как во­дит­ся, пер­вым де­лом ос­мат­ри­вают­ся, разг­ля­ды­вают ин­терьер. Жи­ли­ще Фаи­ны - ма­лень­кая, но очень чистая, ак­ку­рат­но приб­ран­ная ком­на­та c по­лом, уст­лан­ным се­рым вой­лоч­ным ков­ром. Из ме­бе­ли толь­ко оре­хо­во­го де­ре­ва бу­фет, по­тем­нев­ший от вре­ме­ни пла­тя­ной шкаф, ди­ван-кро­вать с пок­ры­ва­лом из ма­ро­ке­на и два крес­ла. На сте­не про­тив ди­ва­на ви­сит вы­пол­нен­ный мас­ля­ны­ми крас­ка­ми на­тюр­морт - на жел­то­ва­то-ро­зо­вом фо­не ва­за, на­по­ми­наю­щая боль­шую пер­ла­мут­ро­вую ра­ко­ви­ну, с бу­ке­том из двух круп­ных снеж­но-бе­лых роз в ок­ру­же­нии свет­лых и тем­ных фиа­лок и не­за­бу­док ак­ва­ма­ри­но­во­го цве­та. А на про­ти­во­по­лож­ной сте­не - ко­пия од­ной из са­мых из­вест­ных кар­тин Эдуа­ра Ма­не - порт­ре­та ху­дож­ни­цы-имп­рес­сио­нист­ки Бер­ты Мо­ри­зо с вее­ром в ру­ке. Ря­дом еще нес­коль­ко не­боль­ших жи­во­пис­ных пей­за­жей. Но обя­зан­ность гостеп­риим­ной хо­зяй­ки - за­ни­мать гостей раз­го­во­ром, и Фаи­на на­по­ми­нает о своем при­сутст­вии:

- В да­ле­ком прош­лом я не­ко­то­рое вре­мя про­ра­бо­та­ла в Эр­ми­та­же. Вот от­ку­да моя лю­бовь к жи­во­пи­си. За иск­лю­че­нием Ма­не, всё осталь­ное - мои ра­бо­ты.

Иван­на по­во­ра­чи­вает го­ло­ву к хо­зяй­ке:

- Фая, ты настоя­щий ху­дож­ник! Но по­че­му ты не пош­ла до кон­ца?

- Спа­си­бо, Иван­на, но ты слиш­ком доб­ра ко мне. Ес­ли бы у ме­ня дейст­ви­тель­но был та­лант, я бы не смог­ла бро­сить жи­во­пись. Кар­ти­ны еще лад­но. У ме­ня есть па­ра неп­ло­хих фо­тоаль­бо­мов, все фо­тог­ра­фии в них сде­ла­ны мной. В этих сним­ках вся моя жизнь. Толь­ко оста­вить их не­ко­му…

Ко­роль Лир лас­ко­во тро­гает ее ру­ку:

- Не грусти, Фаи­на, у нас у всех то же са­мое. Просто ста­рай­ся не вспо­ми­нать об этом, что­бы мож­но бы­ло жить.

- Да, вер­но, - сог­ла­шает­ся она. - Се­год­ня мы бу­дем толь­ко ра­до­вать­ся. До­ро­гие гости, по­жа­луй­те к сто­лу.

Уго­ще­ние у Фаи­ны скром­ное: лег­кие за­кус­ки, дву­руч­ный кув­шин со слад­кой во­дой, а в цент­ре сто­ла - зна­ме­ни­тый ок­лендс­кий торт “Сни­керс”.

Фаи­на про­тя­ги­вает Честе­ру бу­тыл­ку ви­на “California Angelica” и про­сит: “Отк­рой, друг. Се­год­ня у нас есть по­вод вы­пить”.

Фаи­на смот­ре­ла на своих гостей и по-доб­ро­му за­ви­до­ва­ла то­му, что так неу­ло­ви­мо и вместе с тем так су­щест­вен­но от­ли­ча­ло их от нее: их уме­нию ми­рить­ся и с жизнью, и со смертью, как это и по­до­бает доб­ро­по­ря­доч­ным ча­дам Божьим. Она то­же хо­те­ла бы быть та­кой и не ду­мать о “Ноч­ном эксп­рес­се”, ко­то­рый в воск­ре­сенье ум­чит ее от­сю­да. На ка­кое-то ко­рот­кое мгно­ве­ние она осоз­на­ла, что во все­лен­ной не бы­вает ни­че­го лиш­не­го, как, впро­чем, и не­достаю­ще­го то­же. Всё, что есть в ми­ре, что ок­ру­жает ее, для то­го и су­щест­вует, что­бы урав­но­ве­ши­вать нич­тож­ность ее су­щест­во­ва­ния. Но увы, встре­ча на цве­точ­ной яр­мар­ке расст­рои­ла это рав­но­ве­сие нав­сег­да, и те­перь ка­кая-то без­вест­ная и без­жа­лост­ная пусто­та чер­ным ому­том ма­ни­ла и влек­ла ее к се­бе - тем­ная не­по­ня­тая си­ла, ко­то­рой, ка­за­лось, са­ма смерть не спо­соб­на про­ти­востоять.

Ко­роль Лир под­нял свой бо­кал и об­ра­тил­ся к хо­зяй­ке, с тру­дом удер­жи­вая на истер­том го­да­ми ли­це неп­ри­выч­ное вы­ра­же­ние неж­ности:

- До­ро­гая Фаи­на, мо­жет, ска­жешь нам, по ка­ко­му по­во­ду мы се­год­ня соб­ра­лись?

- Завт­ра я уез­жаю. Это про­ща­ние.

- Уез­жаешь? Но ку­да?

Фаи­на груст­но улыб­ну­лась своим гостям:

- Ми­лые мои, я уста­ла жить в этом до­ме. Он по­хож на мое прош­лое: в нем нет страстей, нет стрем­ле­ний - од­но стра­да­ние. Мне просто необ­хо­ди­мо уе­хать. Здесь мне очень оди­но­ко. Так, как не бы­ло ни­ког­да в жиз­ни. Это ка­кое-то осо­бое оди­но­чест­во. Ска­жи­те мне, ку­да де­ва­лась ва­ша улыб­ка? Она умер­ла здесь. Наш Оак дав­но от­го­ро­дил­ся от жиз­ни, замк­нул­ся в се­бе и сооб­щает­ся ско­рее не с этим ми­ром, а с тем, по­тусто­рон­ним. Уже очень дав­но я не ви­жу во сне жи­вых лю­дей, ме­ня на­ве­щают толь­ко по­кой­ни­ки. Я про­во­жу но­чи в ком­па­нии приз­ра­ков и усоп­ших.

А прош­лой ночью ко мне при­хо­ди­ла смерть - жен­щи­на в длин­ном бе­лом платье, с пря­мы­ми бе­лы­ми во­ло­са­ми до плеч, в пустые глаз­ни­цы встав­ле­ны кристал­лы ак­ва­ма­ри­на, и ме­ня об­да­ло хо­ло­дом от их ле­дя­но­го сия­ния. “Фаи­на, мо­жет, пой­дешь со мной?”

Мне хо­те­лось зак­ри­чать: “О нет, по­ща­ди! Я еще хо­чу жить!” - но гу­бы буд­то оне­ме­ли и язык не слу­шал­ся.

Са­ма то­го не же­лая, я уже шла за ней, но меж­ду на­ми встал мой отец, улыб­нул­ся мне лас­ко­во и, подх­ва­тив смерть под ру­ку, ув­лек ее за со­бой. Те­перь она знает, где ме­ня ис­кать. Мне страш­но, что она сно­ва при­дет за мной. Уез­жаю, что­бы она ме­ня не наш­ла. Уез­жаю, что­бы из­ме­нить свою судь­бу. Хо­чу вру­чить ее вет­рам уда­чи, от­дать на во­лю солн­ца и дож­дей. Хо­чу, что­бы не “ско­рая по­мощь”, а “Ноч­ной эксп­ресс” ум­чал ме­ня на са­мый край зем­ли, где от­чет­ли­во слыш­ны го­ло­са Все­лен­ной, а по­том… - Фаи­на зап­ну­лась, за­тем с улыб­кой мах­ну­ла ру­кой. - Ку­да по­том - это уже моя за­бо­та. А вы, ес­ли хо­ти­те, при­хо­ди­те завт­ра ут­ром в сквер Дже­ка Лон­до­на про­во­дить ме­ня.

 

 

***

Ут­ром в воск­ре­сенье вче­раш­ние гости - за иск­лю­че­нием ар­мян­ки, ко­то­рая жда­ла приез­да сы­на, - соб­ра­лись в скве­ре Дже­ка Лон­до­на. Это не­боль­шой ост­ро­вок зем­ли на се­ве­ре Ок­лен­да, на по­бе­режье за­ли­ва. Вок­руг, ку­да ни глянь, разб­ро­са­ны ма­лень­кие ка­фе, в приш­вар­то­ван­ном осто­ве ста­рин­но­го ко­раб­ля уст­роен итальянс­кий ресто­ран. Чуть даль­ше от бе­ре­га, в во­де, выст­рои­лись в за­ты­лок ги­гантс­кие опо­ры Бей-брид­жа, свя­зы­ваю­ще­го Ок­ленд с Сан-Фран­цис­ко, а вда­ле­ке вре­мя от вре­ме­ни выг­ля­ды­вают из ту­ма­на крас­но­ва­тые кон­ту­ры моста Зо­ло­тые во­ро­та, ко­то­рый слов­но под­ве­шен на тро­сах к сво­ду не­бес.

Фаи­на на­де­ла в до­ро­гу си­ний костюм из сук­на с вор­сом и спря­та­ла оран­же­во-ры­жие во­ло­сы под вель­ве­то­вую, то­же си­нюю, шляп­ку-ток. С ее губ, подк­ра­шен­ных чуть яр­че обыч­но­го, не схо­ди­ла чуть дро­жа­щая, пол­ная свет­лой грусти улыб­ка.

Иван­на лас­ко­во пот­ре­па­ла Фаи­ну по ру­ке:

- До­ро­гая, мы так и не по­ня­ли, ку­да ты едешь…

- Оп­ре­де­лен­но ска­зать не мо­гу. Воз­мож­но, на­ве­щу бра­та и сест­ру.

- Ой, Фаи­на, - подп­рыг­ну­ла от ра­дости при­сев­шая на ска­мей­ку док­тор­ша. - У те­бя есть брат и сест­ра? Это за­ме­ча­тель­но!

- Да, стар­ший брат и млад­шая сест­ра. Нас бы­ло се­ме­ро. Чет­ве­ро, по­хо­жие на ма­му, как она, умер­ли ра­но, - не до­жи­ли до шести­де­ся­ти. Мы трое пош­ли в от­ца - па­па про­жил де­вя­носто де­вять лет, и мы, как он, дол­го­жи­те­ли. Так что у ме­ня еще есть вре­мя, пусть Де­бо­ра не то­ро­пит­ся ме­ня вы­чер­ки­вать.

- А их ад­ре­са у те­бя есть?

- Сест­ра жи­вет в Юж­ной Аме­ри­ке, а брат пос­лед­ний раз пи­сал мне с Ан­тильс­ких ост­ро­вов.

- Как же ты их най­дешь?

- Ло­мать над этим го­ло­ву бесс­мыс­лен­но, всё долж­но по­лу­чить­ся са­мо со­бой. “Ноч­ной эксп­ресс” най­дет.

Фаи­на хо­те­ла ска­зать что-то еще, но тут над скве­ром Дже­ка Лон­до­на вест­ни­ком нес­частья, буд­то из сот­ни мед­ных труб, гря­нул ле­де­ня­щий ду­шу про­тяж­ный рёв.

- “Ноч­ной эксп­ресс” при­бы­вает, - тра­ги­чес­ким го­ло­сом произ­нес ко­роль Лир.

Все зна­ли или, по край­ней ме­ре, слы­ша­ли, что ноч­ной ско­рый оста­нав­ли­вает­ся не вез­де и не на­дол­го. Воз­мож­но, оста­нов­ка в скве­ре Дже­ка Лон­до­на бы­ла сде­ла­на спе­циаль­но для Фаи­ны. Па­ру ми­нут спустя сквер сно­ва ог­ла­сил все­ляю­щий ужас стран­ный рёв, и под рек­вием морс­ко­го бри­за на же­лез­но­до­рож­ных рель­сах воз­ник, слов­но приз­рак, “Ноч­ной эксп­ресс”: си­не-фио­ле­то­вый ло­ко­мо­тив с двухц­вет­ны­ми ва­го­на­ми, гор­чич­но-жел­ты­ми от ко­лес до окон и дым­ча­то-крас­ны­ми от окон до кры­ши. Фаи­на по оче­ре­ди об­ня­лась со все­ми, еще раз улыб­ну­лась груст­ной улыб­кой и под­ня­лась в ва­гон. Ед­ва она скры­лась за дверью, как эк­с­пресс с тем же ле­де­ня­щим рёвом сор­вал­ся с места и ум­чал­ся прочь с та­кой бе­ше­ной ско­ростью, буд­то на це­лую веч­ность отста­вал от зем­но­го рас­пи­са­ния, а ес­ли расс­чи­ты­вал та­ким ма­не­ром под­нять­ся в не­бо - то и от не­бес­но­го то­же.

 

 

***

Оак встре­чал Рож­дест­во без Фаи­ны. Уже и вес­на ла­ви­ной хлы­ну­ла из Ок­ленд-хил­ла в ду­бо­вые ро­щи го­ро­да - ни зву­ка, ни весточ­ки. В один из дней Де­бо­ра, си­дя у иг­ро­во­го сто­ла в фо­йе, по­тя­ну­лась бы­ло к своей але­баст­ро­во-бе­лой за­пис­ной книж­ке.

- Не смей! - схва­тил ее за ру­кав ко­роль Лир.

Де­бо­ра пос­пеш­но уб­ра­ла ру­ку.

- Она не прие­дет, - ска­за­ла ад­ми­нист­ра­тор Де­бо­ра, хму­ро уста­вив­шись на оак­цев.

Ко­роль Лир по­вер­нул к ней ли­цо и, поп­ра­вив свою пот­ре­пан­ную на­кид­ку цве­та тер­ра­ко­ты, еле слыш­но произ­нес:

- Прие­дет, не прие­дет - ка­кое это имеет зна­че­ние для то­го, кто дав­но стал веч­ным стран­ни­ком на пла­не­те Зем­ля. Ес­ли толь­ко она не выб­ра­ла дру­гой уго­лок на звёздной кар­те. Я ду­маю, она уже на не­бе - на своей Звез­де. Сре­ди бес­чис­лен­но­го мно­жест­ва звезд я ви­жу Звез­ду Фаи­ны. От­ту­да с сест­ринс­кой лю­бовью она зо­вет ме­ня. 

Ок­ленд - Ере­ван, 2006-2007

 



[1] В оригинальном написании – Oakland.

[2] Сингл – жилая комната, совмещающая в себе гостиную, спальню и кухню.

[3] Шекспир. Король Лир (пер. Бориса Пастернака).

?>